Неточные совпадения
День был постный, и стряпка Маланья, кривая старая девка в кубовом синем сарафане, подала на стол
только постные щи с поземиной
да гречневую кашу с конопляным маслом.
Да, никого не осталось в живых,
только она одна, чтобы замаливать свои и чужие грехи.
Да, были и раньше случаи, засматривались на красавицу-молодку добрые молодцы, женатые и холостые, красивые были,
только никому ничего не досталось: вздохнет Татьяна Власьевна, опустит глаза в землю — и
только всего.
— Голубушка, Татьяна Власьевна… Мой грех — мой ответ. Я отвечу за тебя и перед мужем, и перед людьми, и перед Богом,
только не дай погибнуть христианской душе… Прогонишь меня — один мне конец. Пересушила ты меня, злая моя разлучница… Прости меня, Татьяна Власьевна,
да прикажи мне уйти, а своей воли у меня нет. Что скажешь мне, то и буду делать.
«Вот бы
только Нюшу пристроить, — думала Татьяна Власьевна, поднимаясь в десятый раз к кирпичам. — Алексей у Пазухиных парень хороший, смиренный,
да и природа пазухинская по здешним местам не последняя. Отец-то, Сила Андроныч, вон какой парень, под стать как раз нашему-то Гордею Евстратычу».
Земля была покрыта шуршавшей под ногой лиственной шелухой, и
только кое-где из-под нее пробивались зеленые кустики сохранившейся еще травы,
да на опушке леса ярко блестела горькая осина, точно обрызганная золотом и кровью.
— Ведь пятнадцать лет ее берег, Гордей Евстратыч…
да… пуще глазу своего берег… Ну,
да что об этом толковать!.. Вот что я тебе скажу… Человека я порешил… штегеря, давно это было… Вот он, штегерь-то, и стоит теперь над моей душой…
да… думал отмолить, а тут смерть пришла… ну, я тебя и вспомнил… Видел жилку? Но богачество… озолочу тебя,
только по гроб своей жизни отмаливай мой грех… и старуху свою заставь… в скиты посылай…
— Не надо объявлять настоящей жилки, Гордей Евстратыч… а как Шабалин делает… россыпью объяви… а в кварце, мол, золото попадается
только гнездами… это можно… на это и закона нет… уж я это знаю… ну надо замазать рты левизорам
да инженерам… под Шабалина подражай…
— Ну уж, мамынька, этого не будет, чтобы я с Савиными
да с Колобовыми стал советоваться в таком деле. С отцом Крискентом можно побеседовать,
только он по этой части не ходок…
— Ах, уж это вы даже совсем напрасно, Татьяна Власьевна: на золоте не может быть никакого заклятья, потому что это плод земли, а Бог велел ей служить человеку на пользу… Вот она и служит, Татьяна Власьевна!
Только каждому своя часть, и всякий должен быть доволен своей частью…
Да!..
— Слава богу, отец Крискент, слава богу… Скромная
да тихая, воды не замутит,
только, кажется, ленивенькая, Христос с ней, Богородица… Ну,
да обойдется помаленьку. Ариша, та уж очень бойка была, а тоже уходилась, как Степушку Бог послал.
Теперь из завидных белоглинских невест оставались
только Феня Пятова,
да Нюша Брагина,
да еще у Шабалиных, у брата Вукола Логиныча, подрастала разная детвора, так как там начинали выравниваться три девчонки.
— И вот попомните мое слово, Пелагея Миневна, — выкрикивала Марфа Петровна, страшно размахивая руками, — непременно все они возгордятся и нас за соседей не будут считать. Уж это верно! Потому как мы крестьянским товаром торгуем, а они золотом, — компанию будут водить
только с становым
да с мировым…
— А бабушка-то?..
Да она тебе все глаза выцарапает, а меня на поклоны поставит. Вот тебе и на саночках прокатиться… Уж и жисть
только наша! Вот Феня Пятова хоть на ярмарку съездила в Ирбит, а мы все сиди
да посиди…
Только ведь нашему брату и погулять что в девках; а тут вот погуляй, как цепная собака. Хоть бы ты меня увез, Алешка, что ли… Ей-богу! Устроили бы свадьбу-самокрутку, и вся тут. В Шабалинских скитах старики кого угодно сводом свенчают.
— Нет… невозможно, — хрипел Маркушка, не поворачивая головы. — Уж тут пронюхают, Гордей Евстратыч, все пронюхают…
Только деньги
да время задарма изведешь… прожженный народ наши приисковые… чистые варнаки… Сейчас разыщут, чья была шахта допрежь того; выищутся наследники, по судам затаскают… нет, это не годится. Напрасно не затевай разведок, а лучше прямо объявись…
— А Лапшин, Порфир Порфирыч… ты не гляди на него, что в десять-то лет трезвым часу не бывал, — он все оборудует левой ногой… уж я знаю эту канитель… Эх, как бы я здоров-то был, Гордей Евстратыч, я бы тебя везде провел. Ну,
да и без меня пройдешь с золотом-то…
только одно помни: ни в чем не перечь этим самым анжинерам, а то, как лягушку, раздавят…
Только после обедни не пришли ни от Савиных, ни от Колобовых, что очень огорчило Татьяну Власьевну; из посторонних были
только Пелагея Миневна с Марфой Петровной
да еще стрекоза Феня.
Все женщины поспешили перебраться из парадных комнат на половину Татьяны Власьевны; остались на своих местах
только о. Крискент
да Алена Евстратьевна.
Из старых друзей остались
только о. Крискент
да Пазухины… Вот тебе и бабушкины именины, — нечего сказать, отпраздновали!..
— Верно, мамынька, — подтверждал Гордей Евстратыч. — Ты рассуди
только то, что открой Маркушка кому другому жилку,
да разве ему какая бы польза от этого была?.. Ну а мы свое дело сделали…
— Просто спятили с ума на старости лет, — говорила откровенная Феня. — Нашли чего делить… Жили-жили, дружили-дружили, а тут вдруг тесно показалось. И мой-то тятенька тоже хорош: все стонал
да жаловался на свое староство, а тут поди ты как поднялся. С ними и сама с ума сойдешь, Нюша,
только послушай.
— Ладно, ладно… Ты вот за Нюшей-то смотри, чего-то больно она у тебя хмурится,
да и за невестками тоже. Мужик если и согрешит, так грех на улице оставит, а баба все домой принесет. На той неделе мне сказывали, что Володька Пятов повадился в нашу лавку ходить, когда Ариша торгует… Может, зря болтают
только, — бабенки молоденькие. А я за ребятами в два глаза смотрю, они у меня и воды не замутят.
— Вот Агнея-то Герасимова все и ходила в лавку к Арише,
да и надувала ей в уши…
Да.
Только всего она Арише не сказала, чего промежду себя дома-то разговаривают. О чем бишь я хотела вам рассказывать-то?..
— Ну, Ариша, так вот в чем дело-то, — заговорил Гордей Евстратыч, тяжело переводя дух. — Мамынька мне все рассказала, что у нас делается в дому. Ежели бы раньше не таили ничего, тогда бы ничего и не было… Так ведь? Вот я с тобой и хочу поговорить, потому как я тебя всегда любил… Да-а. Одно тебе скажу: никого ты не слушай, окромя меня, и все будет лучше писаного. А что там про мужа болтают — все это вздор… Напрасно
только расстраивают.
— Задумывается он все, отец Крискент… А о чем ему думать? Слава богу, всего, кажется, вдоволь, и
только жить
да радоваться нужно… Конечно, обнесли напраслиной внучков моих, про Гордея Евстратыча болтают разное, совсем неподобное…
— Гордей Евстратыч собирается себе дом строить, — рассказывала Татьяна Власьевна, —
да все еще ждет, как жилка пойдет. Сначала-то он старый-то, в котором теперь живем, хотел поправлять,
только подумал-подумал и оставил. Не поправить его по-настоящему, отец Крискент.
Да и то сказать, ведь сыновья женатые, детки у них; того и гляди, тесно покажется — вот он и думает новый домик поставить.
—
Да ты, бабушка, не сумлевайся: он это и хотел сказать. Я теперь
только поняла… Все выйдет как по писаному.
Только и начал я думать, пошто,
да как,
да зачем.
— Ну, так я попрямее тебе скажу: жены Гордею Евстратычу недостает!.. Кабы была у него молодая жена, все шло бы как по маслу… Я и невесту себе присмотрел,
только вот с тобой все хотел переговорить. Все сумлевался: может, думаю, стар для нее покажусь… А уж как она мне по сердцу пришлась!.. Эх, на руках бы ее носил… озолотил бы… В шелку
да в бархате стал бы водить.
— Велика беда… — говорила модница в утешение Фене. — Ведь ты не связана! Силком тебя никто не выдает… Братец тогда навеселе были, ну и ты тоже завела его к себе в спальню с разговорами, а братец хоть и старик, а еще за молодого ответит. Вон в нем как кровь-то заходила… Молодому-то еще далеко до него!.. Эти мужчины пребедовые, им
только чуточку позволь… Они всегда нашей женской слабостью пользуются. Ну, о чем же ты кручинишься-то? Было
да сплыло, и весь сказ…
— Я и не говорю, что все такие, а
только к слову пришлось: всякие бывают и молодые мужья… А муж постарше совсем уж другое: он уж не надышится на жену, на руках ее носит. Оно и спокойнее, и куда лучше, хоть ты как поверни. Вон мамынька тоже за старого мужа выходила, а разве хуже других прожила? Прежде совсем не спрашивали девок, за кого замуж отдают,
да жили не хуже нашего-то…
— В том-то и дело, что не глупости, Феня… Ты теперь
только то посуди, что в брагинском доме в этот год делалось, а потом-то что будет? Дальше-то и подумать страшно… Легко тебе будет смотреть, как брагинская семья будет делиться: старики врозь, сыновья врозь, снохи врозь. Нюшу столкают с рук за первого прощелыгу. Не они первые, не они последние. Думаешь, даром Гордей-то Евстратыч за тобой на коленях ползал
да слезами обливался? Я ведь все видела тогда… Не бери на свою душу греха!..
Феня слушала его с опущенными глазами, строгая и бледная, как мученица.
Только ее соболиные брови вздрагивали
да высоко поднималась белая лебяжья грудь. Гордей Евстратыч не видал ее краше и теперь впивался глазами в каждое движение, отдававшееся в нем режущей болью. Она владела всеми его чувствами, и в этой крепкой железной натуре ходенем ходила разгоравшаяся страсть.
— Может, ты сумлеваешься насчет тятеньки? — спрашивал Гордей Евстратыч, стараясь по-своему объяснить раздумье Фени. — Так он не пойдет супротив нас… Мы с ним старинные друзья-приятели… Эх, Феня, Феня!.. За одно твое словечко, всего за одно,
да я бы, кажется, весь Белоглинский завод вверх ногами повернул… Ей-богу… Птичьего молока добуду,
только скажи… а?.. А уж как бы я тебя баловал
да миловал… Э-эх!..
— Ну, думай, думай…
Только по-хорошему думай!
Да вот этот гостинец для начала прими, с ним легче, может, будет думать-то…
— Какой ты хозяин!.. Брата выгнал и меня хотел пустить по миру… Нет, Гордей Евстратыч, хозяйка здесь я. Ты налаживай свой дом,
да в нем и хозяйничай, а этот дом батюшкин… И отцу Крискенту закажи, чтобы он тоже не ходил к нам. Вы с ним меня живую бы закопали в землю… Дескать, пущай
только старуха умрет, тогда мы все по-своему повернем.
Порфир Порфирыч, конечно, был тут же и предлагал свои услуги Брагину: взять
да увезти Феню и обвенчаться убегом. Этому мудреному человеку никак не могли растолковать, что Феня лежит больная, и он
только хлопал глазами, как зачумленное животное. Иногда Гордея Евстратыча начинало мучить самое злое настроение, особенно когда он вспоминал, что о его неудачном сватовстве теперь галдит весь Белоглинский завод и, наверно, радуются эти Савины и Колобовы, которые не хотят его признать законным церковным старостой.
И стыдно ей было,
да Ариша и сознавала, что такой оборот не принесет ей никакой пользы, а
только лишние слезы отцу с матерью
да домашние неприятности.
—
Да разве мы их съедим? — объяснил Плинтусов. — Ах, боже мой!.. За кого же вы в таком случае нас принимаете? Надеюсь, за порядочных людей… Вот и отец Крискент
только что сейчас говорил мне, что не любит обедать в одной холостой компании и что это даже грешно.
— У меня под надзором девятьсот приисков, милочка, и ежели я буду всякому золотопромышленнику уступать, так меня Бог камнем убьет,
да!.. Дело твое я знаю досконально и могу сказать
только то, что не хлопочи понапрасну. Вот и все!.. Взяток никому не давай — даром последние деньги издержишь, потому что пролитого не воротишь.
Только Гордей Евстратыч заикнется, а Владимир Петрович и пошел писать,
да ведь так все расскажет, что Гордей Евстратыч
только глазами захлопает: у него в голове читает, как по книге,
да еще прибавит от себя всегда такое, что Гордей Евстратыч диву
только дается, как он сам-то раньше этого не догадался…
Да вы не стесняйтесь, бабушка Татьяна, дело житейское: я говорю
только, что вы думаете.
—
Да уж вы
только мне позвольте, а там мое дело: моя голова в ответе…
— Ты еще не знаешь Матрены-то Ильинишны, так и говоришь так, а попробуй-ка. И Агнея Герасимовна: она
только на вид простой прикидывается. У нас тут есть одна старая девушка, Марфа Петровна, так она мне все рассказала, что говорят про нас у Колобовых-то
да у Савиных.
— Ага… Так. А я вам скажу, что эта девушка Марфа Петровна, вероятно, страшная сплетница, она вас и рассорила окончательно: вам наговорит про Колобовых
да про Савиных с три короба, а им про вас. Вот сыр-бор и загорелся.
Да уж вы
только позвольте мне…
—
Да, почесть, и разговору особенного не было, Татьяна Власьевна, — объяснили старухи, — а приехал
да и обсказал все дело —
только и всего. «Чего, — говорит, — вы ссоритесь?» И пошел и пошел: и невесток приплел, и золото, и Марфу Петровну… Ну, обнаковенно всех на свежую воду и вывел, даже совестно нам стало. И чего это мы
только делили, Татьяна Власьевна? Легкое место сказать: два года… а?.. Диви бы хоть ссорились, а то
только и всего было, что Марфа Петровна переплескивала из дома в дом.
Про заводских
да про приисковых рабочих и говорить нечего: они
только водкой и держались при своем каторжном труде.
— Ты еще благодари Бога, что Михалко-то одной водкой зашибается, а вон Архип-то, сказывают, больно за девками бегает… Уж так мне жаль этой Дуни, так жаль,
да и Матрены-то Ильинишны!
Только ты никому не говори ничего, Ариша, боже тебя сохрани!
В брагинском дому осталась теперь
только Татьяна Власьевна с Нюшей
да кривая Маланья, которая выла и голосила в своей кухне, как по покойнике.
— Нет, нельзя… Силища этот Мосей Мосеич, его не обойдешь, как суженого. Может, и смилуется. Ох,
только у всех этих иноплеменцев трудно вывертываться… Ну,
да уж делать нечего, попытайся.