Его видали в клубе, в театре, в концертах — вообще везде, где собиралась хорошая публика; он был знаком со всем
городом и всех знал, имел пару отличных вяток, барскую квартиру и жил на холостую ногу.
Неточные совпадения
— Да
и гости такие, что нам носу нельзя показать,
и баушка запирает нас
всех на ключ в свою комнату. Вот тебе
и гости… Недавно Порфир Порфирыч был с каким-то горным инженером, ну, пили, конечно, а потом как инженер-то принялся по
всем комнатам на руках ходить!.. Чистой театр… Ей-богу! Потом какого-то адвоката привозили из
городу, тоже Порфир Порфирыч, так тово уж прямо на руках вынесли из повозки, да
и после добудиться не могли: так сонного
и уволокли опять в повозку.
Приезжая из
города домой, Брагин
всем привозил подарки, особенно Нюше, которая ходила
все лето как в воду опущенная. Девушка тосковала об Алешке Пазухине; отец это видел
и старался утешить ее по-своему.
—
И денег он на эту немку травит, страсть… Квартиру ей завел в
городу и всякое прочее, — объясняла Марфа Петровна. — У Колобовых да у Савиных в голос
все кричат про нее.
А то заложит лошадь, привяжет жену к оглобле да на паре по
всему городу и катается.
В самый разгар этих переговоров приехал из
города сам Гордей Евстратыч
и круто повернул
все дело.
Брагин полетел хлопотать в Екатеринбург в надежде уладить дело помимо Порфира Порфирыча. Посоветовался кое с кем из знакомых золотопромышленников, с двумя адвокатами, с горными чиновниками —
все качали только головами
и советовали обратиться к главному ревизору, который как раз случился в
городе.
Всю дорогу из
города Брагин раздумывал завязанную Головинским думушку
и чем больше думал, тем сильнее убеждался в справедливости
всего, что слышал от этого необыкновенного человека.
— Мы с двух сторон возьмем, — объяснил Головинский начинавшему сомневаться Гордею Евстратычу, — вы будете здесь орудовать, а я в
городе. Оно, как по маслу,
все и сойдет…
В открытые сундуки, как на пожаре, без всякого порядка укладывалось теперь
все, что попадало под руку: столовое белье, чайная посуда, серебро
и даже лампы, которые Гордей Евстратыч недавно привез из
города. Скоро сундуки были полны, но Татьяна Власьевна заталкивала под отдувавшуюся крышку еще снятые с мебели чехлы
и заставляла Нюшу давить крышку коленкой
и садиться на нее.
Приехав в
город, Брагин прежде
всего отправился, конечно, к Головинскому, который встретил его с распростертыми объятиями
и, подхватив под руку, с соболезнованием говорил...
Только обойдя
всех адвокатов, Брагин вспомнил, что Михалко
и Архип были в
городе,
и отправился их разыскивать. Брагины всегда останавливались в гостинице с номерами для господ проезжающих,
и отыскать их Гордею Евстратычу было нетрудно. Михалко был дома, но спал пьяный, а Архип оказался в больнице.
Дня через два она уехала в
город и всем дворовым дала отпускные. Потом совершила на их имя дарственную запись, которою отдавала дворовым, еще при жизни, усадьбу и землю в полную собственность, а с них взяла частное обязательство, что до смерти ее они останутся на прежнем положении.
И вот я беспечно брожу по
городам и весям, ничем не связанный, знаю и люблю десятки ремесл и радостно плыву всюду, куда угодно судьбе направить мой парус…
Повивальная бабка Эрнестина, наслышавшись о строгости нового губернатора, в ужаснейшем беспокойстве ездила по
городу и всех умоляла сказать ей, что должна ли она представляться или нет, потому что тоже служащая, хоть и дома.
Неточные совпадения
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, // В огромной зале
всё дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь не то:
и мы, как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но в
городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы //
Всё те же; их не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Но куклы даже в эти годы // Татьяна в руки не брала; // Про вести
города, про моды // Беседы с нею не вела. //
И были детские проказы // Ей чужды: страшные рассказы // Зимою в темноте ночей // Пленяли больше сердце ей. // Когда же няня собирала // Для Ольги на широкий луг //
Всех маленьких ее подруг, // Она в горелки не играла, // Ей скучен был
и звонкий смех, //
И шум их ветреных утех.
Шутить он не любил
и двумя
городами разом хотел заткнуть глотку
всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими
городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе,
и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал
и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к
городу.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в
городе,
и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя
и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти
всего города.