Неточные совпадения
— Ах, уж это
вы даже совсем напрасно, Татьяна Власьевна:
на золоте не может
быть никакого заклятья, потому что это плод земли, а Бог велел ей служить человеку
на пользу… Вот она и служит, Татьяна Власьевна! Только каждому своя часть, и всякий должен
быть доволен своей частью… Да!..
— Мало ли что прежде
было… И теперь можно бы когда вечерком по улице
на саночках прокатиться… Эх, лихо бы я
вас прокатил, Анна Гордеевна!
— Ах, матушки
вы мои… голубушки… — умильно лепетал Порфир Порфирыч, нетвердой походкой направляясь к Нюше. — У кого зубки болят? У меня
есть хорошенькое словечко
на запасе… А-ах, красавицы, что это
вы от меня горохом рассыпались?
—
На всех приисках одна музыка-то… — хохотал пьяный Шабалин, поучая молодых Брагиных. — А
вы смотрите
на нас, стариков, да и набирайтесь уму-разуму. Нам у золота да не пожить — грех
будет… Так, Архип? Чего красной девкой глядишь?.. Постой, вот я тебе покажу, где раки зимуют. А еще женатый человек… Ха-ха! Отец не пускает к Дуне, так мы десять их найдем. А ты, Михалко?.. Да вот что, братцы, что
вы ко мне в Белоглинском не заглянете?.. С Варей
вас познакомлю, так она
вас арифметике выучит.
— Ничего, мамочка. Все дело поправим. Что за беда, что девка задумываться стала! Жениха просит, и только. Найдем, не беспокойся. Не чета Алешке-то Пазухину… У меня
есть уж один
на примете. А что относительно Зотушки, так это даже лучше, что он догадался уйти от
вас. В прежней-то темноте
будет жить, мамынька, а в богатом дому как показать этакое чучело?..
Вам, обнаковенно, Зотушка сын, а другим-то он дурак не дурак, а сроду так. Только один срам от него и выходит братцу Гордею Евстратычу.
— Да, да… — лепетал о. Крискент, разыгрывая мелодию
на своих пуговицах. — А меня-то
вы забыли, Татьяна Власьевна? Помните, как Нил-то Поликарпыч тогда восстал
на меня… Ведь я ему духовный отец, а он как отвесит мне про деревянных попов. А ежели разобрать, так из-за кого я такое поношение должен
был претерпеть? Да… Я говорю, что богатство — испытание. Ваше-то золото и меня достало, а я претерпел и вперед всегда готов претерпеть.
— Пошевеливайся, Зотушка! — покрикивала Феня
на своего помощника. — Надо
поспеть убраться до вечера, а то, пожалуй, скажут про нас с тобою неладно что-нибудь. Алена Евстратьевна бедовая у
вас. Да что ты сегодня точно мертвый?
— Ну, ну… Экая ты, бабушка, упрямая! А я еще упрямее тебя… Отчего ты не покажешь нам невесток своих и внучку? Знаю, что красавицы… Вот мы с красавицами и
будем обедать. Я толстеньких люблю, бабушка… А Дуня у
вас как огурчик. Я с ней хороводы водил
на Святках… И Ариша ничего.
Теперь
вы остались без всякого дела, деньги у
вас кое-какие еще
есть; ну, долго ли попасть
на какого-нибудь прощелыгу, который оберет у
вас последние крохи.
— Давно я хочу, Владимир Петрович, спросить
вас, да все как-то не смею… — нерешительно проговорила однажды Татьяна Власьевна. — Сдается мне, что как будто
вы раньше к старой вере
были привержены… Ей-богу! Уж очень
вы хозяйство всякое произошли… В Москве
есть такие купцы
на Рогожском!.. Извините уж
на простом слове…
— Да, почесть, и разговору особенного не
было, Татьяна Власьевна, — объяснили старухи, — а приехал да и обсказал все дело — только и всего. «Чего, — говорит, —
вы ссоритесь?» И пошел и пошел: и невесток приплел, и золото, и Марфу Петровну… Ну, обнаковенно всех
на свежую воду и вывел, даже совестно нам стало. И чего это мы только делили, Татьяна Власьевна? Легкое место сказать: два года… а?.. Диви бы хоть ссорились, а то только и всего
было, что Марфа Петровна переплескивала из дома в дом.
— Ну, Ариша, ты все еще
на меня сердишься?.. А я так ни
на кого не сержусь… и глаза закрыл, будто ничего не вижу. Все
вы меня обманываете… Помнишь Порфира-то Порфирыча? Ничего я тебе не сказал тогда, все износил… Потом
вы зачали меня с Михалкой обманывать… А разве я слеп?.. Все знаю, все вижу и молчу… Вот каков я человек
есть, и ты это, Ариша, должна чувствовать. Да…
— И суд
будем судить… Найдем и
на вас управу. Снохачей-то и
на суде не похвалят. Дуняша, оболокайся…
— Послушайте, Гордей Евстратыч…
Вы напрасно волнуетесь, — мягко заговорил Головинский. — Этим делу не поможешь… Обсудимте лучше все дело хладнокровно. Если бы я действительно
был виноват, я бы не
был так спокоен… Нечистая совесть всегда скажется. Я даже не сержусь
на вас, потому что
вы находитесь в таком состоянии, что…
— И еще просадили бы сто, если бы
были.
На ловкого человека наткнулись. Ну, да это все равно. Мне, собственно, некогда с
вами теперь долго разговаривать, а я дам
вам один совет: спасайте последние крохи и займитесь опять своей панской торговлей.
— Мы зайдем еще
на конюшню, Гордей Евстратыч, — предлагал Жареный. — Да
вы не устали ли?
Будьте откровенны. Я ведь привык к работе…
— Что
вы, мамынька!.. А я-то
на что? Хоть
вы на меня прогневались тогда, ну, да я все забыла!
Была и моя вина… Думаю, хоть теперь старушку покоить
буду.
Неточные совпадения
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб //
На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно
будет вам.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть,
на много дней.
Прекрасны
вы, брега Тавриды, // Когда
вас видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как
вас впервой увидел я; //
Вы мне предстали в блеске брачном: //
На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с
вами?» — «Так». — И
на крыльцо.