Неточные совпадения
Действительность отрезвила Лушу. Инстинктивным движением она сорвала с шеи чужие кораллы и торопливо бросила их на зеркало. Молодое лицо было залито краской стыда и досады: она не имела ничего, но милостыни не принимала
еще ни от кого. Да и что могла значить какая-нибудь коралловая нитка? Это душевное движение понравилось Раисе Павловне, и она с забившимся сердцем
подумала: «Нет, положительно, эта девчонка пойдет далеко… Настоящий тигренок!»
А тут
еще Яшка Кормилицын… — со злостью
думала девушка, начиная торопливо ходить по комнате из угла в угол. — Вот это было бы мило: madame Кормилицына, Гликерия Витальевна Кормилицына… Прелестно! Муж, который не умеет ни встать, ни сесть… Нужно быть идиоткой, чтобы слушать этого долговолосого дурня…
«А я
еще обещал на неделе ехать с Ильей Сергеичем за дупелями, —
думал Родион Антоныч, взглянув на свои ружья, — вот тебе и дупеля… Ох-хо-хо!..»
Еще Родион Антоныч не успел
подумать, а нужный человек уж говорит: «Родион Антоныч, вам бы крышку-то малахитцом покрасить…
М-lle Эмма сразу поняла, что творилось с Аннинькой, и только покачала головой. Разве для такой «галки», как Аннинька, первая любовь могла принести что-нибудь, кроме несчастья? Да
еще любовь к какому-то лупоглазому прощелыге, который, может быть, уж женат. М-lle Эмма была очень рассудительная особа и всего больше на свете дорожила собственным покоем. И к чему,
подумаешь, эти дурацкие восторги: увидала красивого парня и распустила слюни.
Изумленным глазам Раисы Павловны представилась такая картина: Гуго Братковский вел Нину Леонтьевну под руку прямо к парадному крыльцу. «Это
еще что за комедия?» — тревожно
подумала Раиса Павловна, едва успев заметить, что «чугунная болванка» была одета с восточной пестротой.
Сначала
еще можно было различить их движения, а потом все слилось в одну мутную полосу, вертевшуюся с поразительной быстротой и тем особенным напряженным постукиванием, которое невольно заставляло
думать, что вот-вот,
еще несколько поворотов водяного колеса — и вся эта масса вертящегося чугуна, железа и стали разлетится вдребезги.
Все засмеялись. Чудак-доктор тоже смеялся вместе с другими своим жиденьким дребезжащим смешком, точно в нем порвалась какая-то струна. «Идиот! — со злобой
думал Майзель, закручивая ус. — Пожалуй,
еще все разболтает…» Он пожалел, что пригласил сегодня доктора на общий совет.
— Вот и отлично, Яша! — говорил Сарматов, хлопая доктора по плечу. — Послужи миру, голубчик… А нам как-то неловко: пожалуй, Евгений Константиныч
еще подумает про всякого, что он именно и желает занять место Платона Васильича. Ведь так, Яшенька?
«Да, я знаю, что ты меня хочешь выгоднее продать, —
думала, в свою очередь, Луша, — только
еще пока не знаешь, кому: Евгению Константинычу или Прейну…»
Родион Антоныч слишком далеко зашел, чтобы теперь
думать о своей рубашке и, махнув рукой, решил лечь костьми за Раису Павловну: он
еще веровал в нее, потому что за нее был всесильный Прейн.
Прошел
еще час, пока Евгений Константиныч при помощи Чарльза пришел в надлежащий порядок и показался из своей избушки в охотничьей куртке, в серой шляпе с ястребиным пером и в лакированных ботфортах. Генерал поздоровался с ним очень сухо и только показал глазами на стоявшее высоко солнце; Майзель тоже морщился и передергивал плечами, как человек, привыкший больше говорить и даже
думать одними жестами.
— Ах, да… Но ведь это был такой серьезный вопрос, что я до сих пор
еще не решалась даже приступить к его обсуждению, — отшучивалась Луша, улыбаясь своими потемневшими от удовольствия глазами. — Притом, я
думала, что вы уже успели забыть…
Все шумно поднялись с своих мест и продолжали спорить уже стоя, наступая все ближе и ближе на Родиона Антоныча, который, весь красный и потный, только отмахивался обеими руками. «А Прейн
еще предлагает привести сюда мужиков…» —
думал с тоской бедный Ришелье, чувствуя, как почва начинает колебаться у него под ногами.
«Здесь…» —
подумал набоб,
еще раз прочитывая в уме полученную вечером записку.
Пробежав несколько аллей, набоб едва не задохся и должен был остановиться, чтобы перевести дух. Он был взбешен, хотя не на ком было сорвать своей злости. Хорошо
еще, что Прейн не видал ничего, а то проходу бы не дал своими остротами. Набоб
еще раз ошибся: Прейн и не
думал спать, а сейчас же за набобом тоже отправился в сад, где его ждала Луша. Эта счастливая парочка сделалась невольной свидетельницей позорного бегства набоба, притаившись в одной из ниш.
— Вы
думаете, царица Раиса, я плачу о том, что Лукреция будет фигурировать в роли
еще одной жертвы русского горного дела — о нет!
Еще слово о якутах. Г-н Геденштром (в книге своей «Отрывки о Сибири», С.-Петербург, 1830), между прочим, говорит, что «Якутская область — одна из тех немногих стран, где просвещение или расширение понятий человеческих (sic) (стр. 94) более вредно, чем полезно. Житель сей пустыни (продолжает автор), сравнивая себя с другими мирожителями, понял бы свое бедственное состояние и не нашел бы средств к его улучшению…» Вот как
думали еще некоторые двадцать пять лет назад!
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум,
еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И
думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что
подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить не посмел: // Привычке милой не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять не захотел. //
Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем не связан, // Я
думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной //
Еще есть недостаток важный; // Чего б вы
думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!
Становилося как-то льготно, и
думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну, что тут хорошего, —
думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней
еще большая тоска находит на душу».