— Меня это дело начинает занимать, — говорил Лаптев. — И,
как мне кажется, настоящий состав заводоуправления не вполне удовлетворяет необходимым требованиям… Как вы думаете, генерал?
Неточные совпадения
— Да вы сегодня,
кажется, совсем с ума спятили:
я буду советоваться с Платоном Васильичем… Ха-ха!.. Для этого
я вас и звала сюда!.. Если хотите знать, так Платон Васильич не увидит этого письма,
как своих ушей. Неужели вы не нашли ничего глупее
мне посоветовать? Что такое Платон Васильич? — дурак и больше ничего… Да говорите же наконец или убирайтесь, откуда пришли!
Меня больше всего сводит с ума эта особа, которая едет с генералом Блиновым. Заметили, что слово особа подчеркнуто?
—
Я полагаю, Амалия Карловна, — отчетливо и тихо заговорила Раиса Павловна, переставляя чашку с недопитым кофе, — полагаю, что monsieur Половинкину лучше знать, что ему полезно и что нет. А затем, вместе с своей рабочей корзинкой, вы,
кажется, забыли, что у monsieur Половинкина,
как у всех присутствующих здесь, есть имя и отчество…
—
Какие вы глупости говорите, Прейн! — улыбнулась Раиса Павловна уже с сознанием своей силы. — Mademoiselle Эмма, которую вы,
кажется, немного знаете, потом Аннинька!.. и будет! У
меня не воспитательный дом.
— Ты,
кажется, уж давненько живешь на заводах и можешь в этом случае сослужить службу, не
мне, конечно, а нашему общему делу, — продолжал свою мысль генерал. —
Я не желаю мирволить ни владельцу, ни рабочим и представить только все дело в его настоящем виде. Там пусть делают,
как знают. Из своей роли не выходить — это мое правило. Теория — одно, практика — другое.
— Да, да… Горемыкин
мне нравится, — в раздумье проговорил Лаптев. — Конечно, он почти слеп и плохо слышит, но он,
кажется, честный человек…
Как вы полагаете, генерал?
— Представьте себе,
я чуть не заблудился… — весело ответил набоб, припоминая,
как Луша вытирала его руки платком. — Еще четверть часа — и
я,
кажется, погиб бы в этой трущобе.
— Но
я ведь сам был на дупелиной охоте, — задумчиво говорил Платон Васильич. — Видел,
как убили собаку, а потом все поехали обратно.
Кажется, больше ничего особенного не случилось…
— Что такое?
Как проститься? — ответила Луша, не давая себе труда даже притвориться хорошенько. —
Я,
кажется, еще покуда не уезжаю, Раиса Павловна.
—
Я тоже,
кажется, ничего не понимаю… — в раздумье проговорил опешивший Тетюев. — По моему мнению…
я… В самом деле, Альфред Осипыч,
как же я-то: был назначен прием,
я готовился, и вдруг…
— Вы-то еще слаб, слава богу! Но, Рахметов, вы удивляете меня. Вы совсем не такой,
как мне казалось. Отчего вы всегда такое мрачное чудовище? А ведь вот теперь вы милый, веселый человек.
Он быстро подошел ко мне и положил мне на плечо тяжелую руку. Я с усилием поднял голову и взглянул вверх. Лицо отца было бледно. Складка боли, которая со смерти матери залегла у него между бровями, не разгладилась и теперь, но глаза горели гневом. Я весь съежился. Из этих глаз, глаз отца, глянуло на меня,
как мне показалось, безумие или… ненависть.
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! //
Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С
каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
Какие б чувства ни таились // Тогда во
мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору
мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды
я много подмешал.
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне,
как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.