Неточные совпадения
—
Да вы сегодня, кажется, совсем с ума спятили: я буду советоваться с Платоном Васильичем… Ха-ха!.. Для этого я
вас и звала сюда!.. Если хотите знать, так Платон Васильич не увидит этого письма, как своих ушей. Неужели
вы не нашли ничего глупее мне посоветовать?
Что такое Платон Васильич? — дурак и больше ничего…
Да говорите же наконец или убирайтесь, откуда пришли! Меня больше всего сводит с ума эта особа, которая едет с генералом Блиновым. Заметили,
что слово особа подчеркнуто?
—
Да так…
Вы ведь знаете,
что Прозоров меня ненавидит…
—
Да так… Скажу
вам на ушко,
что всю эту штуку я придумал — и только! Ха-ха!.. Пусть их поворочают мозгами…
Хороший
вы человек, и мне
вас жаль!» — «
Что так?» — «
Да так…
Одним словом,
вы принадлежите к людям, про которых говорят,
что в них бочка меду,
да ложка дегтя».
— Ах,
да, Родион Антоныч…
Что я хотела сказать?
Да,
да… Теперь другое время, и
вы пригодитесь заводам. У
вас есть эта, как
вам сказать, ну, общая идея там,
что ли… Дело не в названии.
Вы взглянули на дело широко, а это-то нам и дорого: и практика и теория смотрят на вещи слишком узко, а у
вас счастливая голова…
— А Прейн? — отвечала удивленная Раиса Павловна, — Ах, как
вы просты, чтобы не сказать больше… Неужели
вы думаете,
что Прейн привезет Лаптева в пустые комнаты? Будьте уверены,
что все предусмотрено и устроено, а нам нужно позаботиться только о том,
что будет зависеть от нас. Во-первых, скажите Майзелю относительно охоты… Это главное. Думаете, Лаптев будет заниматься здесь нашими делами? Ха-ха…
Да он умрет со скуки на третьи сутки.
—
Да вы не трусьте; посмотрите на меня, ведь я же не трушу, хотя могла бы трусить больше вашего, потому
что, во-первых, главным образом все направлено против меня, а во-вторых, в худом случае я потеряю больше вашего.
— Ватки бы подложить
да пажиком бы и показать. Хе-хе. Они точно
что из себя субтильные, а может, это и нужно будет. Господская душа — потемки, сударыня. Ах, все я
вам забываю доложить, — понизив тон, продолжал Родион Антоныч, — родитель-то Гликерии Витальевны…
—
Да нет же, говорят
вам… Право, это отличный план. Теперь для меня все ясно, как день, и
вы можете быть спокойны. Надеюсь,
что я немножко знаю Евгения Константиныча, и если обещаю
вам, то сдержу свое слово… Вот
вам моя рука.
— Ну
что ж из этого? — удивлялся Тетюев. — Николай Карлыч почтенный и заслуженный старик, которому многое можно извинить, а
вы — еще молодой человек…
Да к мы собрались сюда, право, не за тем, чтобы быть свидетелями такой неприятной сцены.
— Как кто? А вы-то на
что?
Да мы на
вас, Авдей Никитич, надеемся, как на каменную стену…
— Ха-ха-ха! — залилась квадратная женщина. —
Да вернитесь, говорят
вам. Очень мне нужны ваши двадцать копеек… Я просто хотела испытать
вас для первого раза. Поняли? Идите и поговоримте серьезно. Мне нужно было только убедиться,
что вы в состоянии выдержать характер.
— Ах, как он умеет притворяться! — удивлялся Прейн, хлопая доктора по плечу. — Гликерия Витальевна гораздо откровеннее
вас… Она сама говорила Евгению Константинычу,
что вы помолвлены.
Да?
—
Вы сделали отличный ход, Демид Львович, — поздравлял Перекрестов утром Вершинина. — Ведь две тарелки сряду…
Да!.. Вот я два раза вокруг света объехал, ел, можно сказать, решительно все на свете, даже телячьи глаза в Пекине, а
что осталось от всего? Решительно ничего… А
вы своей ухой всех зарезали!
—
Да, мы хотим огорчить
вас и… уезжаем, — с деланным смехом ответила Нина Леонтьевна. — Не правда ли, это убьет
вас наповал? Ха-ха… Бедняжки!.. Оставлю генерала на ваше попечение, Прейн, а то, пожалуй, с горя он наделает бог знает
что. Впрочем, виновата! генерал высказывал здесь такие рыцарские чувства, которые не должны остаться без награды…
—
Да ведь это ребячество! Продержать генерала в горах трое суток, обещать ехать по всем заводам и вернуться ни с
чем…
Вы не правы уже потому,
что откладываете поездку из-за пустяков. Погорячились, изуродовали собаку, а потом капризничаете,
что генерал сказал
вам правду в глаза.
— Ах,
да… Но ведь это был такой серьезный вопрос,
что я до сих пор еще не решалась даже приступить к его обсуждению, — отшучивалась Луша, улыбаясь своими потемневшими от удовольствия глазами. — Притом, я думала,
что вы уже успели забыть…
—
Да, ничего… скверная, — отвечал Прейн, стараясь попасть в тон Луши. — Скажите, пожалуйста, мне показалось давеча,
что я встретил
вас в обществе mademoiselle Эммы, вон в той аллее, направо, и мне показалось,
что вы гуляли с ней под руку и разговаривали о чем-то очень тихо. Конечно, это не мое дело, но мне показалось немного подозрительно: и время такое раннее для уединенных прогулок, и говорили
вы тихо, и mademoiselle Эмма все оглядывалась по сторонам…
—
Да,
да… Мне это тем более приятно,
что я буду иметь возможность ясно и категорически высказать те интересы Ельниковского земства, которые доверены мне его представителями, — отцедил Тетюев, закладывая свободную руку за борт сюртука. — Лично против заводов, а тем более против
вас, Евгений Константиныч, я ничего не имел и не имею, но я умру у своего знамени, как рядовой солдат.
—
Да,
да… Очень приятно, очень приятно! А
вы предупредите Тетюева, чтобы он основательно подготовился к приему и изложил перед Евгением Константинычем свое profession de foi. А прежде всего, я думаю,
вам нужно представить Евгению Константинычу подробный доклад занятий нашей консультации,
чем вы, так сказать, расчистите почву Тетюеву. Положительные данные будут виднее на отрицательном фоне… Горемыкина нам щадить нечего, потому
что он нам и без того стоит стольких хлопот.
А кабы его в Петербурге к Евгению Константинычу пристроить,
да еще он почувствовал бы,
что не через Нину Леонтьевну свое счастье получил, а через
вас,
да тогда
вы тут катайтесь, как сыр в масле!
— Отлично, очень хорошо… Но это все еще в будущем, а теперь поговоримте о настоящем: у меня на первый раз есть для
вас маленькая дипломатическая миссия. Так, пустяки… Кстати, я говорил уже о
вас генералу, и он согласен.
Да… Так вот какое дело, Авдей Никитич… Собственно, это пустяки, но из пустяков складывается целая жизнь. Я буду с
вами откровенен… Надеюсь,
что вы не откажете мне?
—
Да вы не смущайтесь, Авдей Никитич, — успокаивал Прейн. — В таких делах помните раз и навсегда,
что женщины всегда и везде женщины: для них своя собственная логика и свои законы… Другими словами: из них можно все сделать, только умеючи.
— Ах,
да… Мне следовало предупредить
вас с самого начала. Позволю еще маленькую откровенность. Ведь
вы, Авдей Никитич, в душе уверены,
что обязаны своим юрисконсульством Нине Леонтьевне?
Да?
— Хорошо. Так и запишем…
Вы считаете себя много обязанным Нине Леонтьевне, а между тем
вы обязаны всем исключительно одной Раисе Павловне, которая просила меня за
вас чуть не на коленях.
Да… Даю
вам честное слово порядочного человека,
что это так. Если бы не Раиса Павловна,
вам не видать бы юрисконсульства, как своих ушей. Это, собственно, ее идея…
— Послушайте, царица Раиса, я пьяница, а кое-что еще в состоянии понимать, — бормотал Прозоров, моргая глазами. — Везде жертвы…
да! Это то же самое,
что побочные продукты в промышленности. Лукреция совершеннолетняя, и сама понимает,
что делает, а я молчу… Не мне и не
вам ее учить… Оставимте ее в покое!.. Боже, боже мой!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.