Неточные совпадения
Нет он сам хотел глядеться в ее звездчатом взоре, орошенном слезами! Дело должно было идти о том,
как сделать все
это, чтобы взор ее обратился к нему? Время? ласки? выжидания? А если тем временем погоня? О, погоня! тогда, если только будет погоня… тогда Плодомасов решил, что ему делать! Тогда… он не пощадит никого — ни ее, ни себя; но ее уж не возьмут из его дома
такою,
какою она внесена в него.
Взросшие в его школе, в селе, удаленном не только от столиц, но и от всякого средоточия власти, они имели понятие о законной власти только чрез
таких представителей
этой власти,
как ходивший перед ними колесом на кругах пристав, и потому, весьма естественно, не могли чувствовать ни малейшего авторитета
этой власти.
—
Так не женой и не боярышней, а вот
такою ж,
как эти, ты будешь! — вскричал Плодомасов, указав рукою на своих сенных девушек, и неистово захлопал в ладоши.
Поздний осенний рассвет застал село Плодомасово, или собственно плодомасовскую господскую усадьбу, в
таком положении, в
каком мест
этих еще не освещало ни одно утро. Помещичий дом был буквально обложен войсками.
Но можно ли назвать разбойничьим домом
такой дом, где теперь
так мало отваги,
как в доме плодомасовском? Да, именно потому-то и идет
этому дому
это название, что в виду приближающейся силы в размерах, не допускающих сопротивления, дом плодомасовский ни в одной душе не являл никакой искры отваги, ни малейшего знака спокойных усилий перенести с достоинством долю побежденного.
Находясь под влиянием
таких чувств смятенья и страха, столпившиеся в боярышниной комнате жилицы плодомасовского дома были еще более испуганы новым, непонятным явлением, потрясшим их последние силы. Они вдруг заметили посреди себя незнакомые, никогда никем не виданные и неизвестно откуда пришедшие лица.
Это были две какие-то удивительные женщины.
Как они пришли и откуда взялись,
это для всех было задачей.
Да, власть его восхищена. Вот он, стоя здесь один, всеми позабытый и брошенный, слышит,
как в тех его дальних парадных покоях раздаются гостиные голоса; вон
эти домочадцы, еще
так недавно поднявшие холопьи носы перед ним, снова смирились, и снуют, и раболепно покорствуют вновь единодержавно воцарившейся в доме новой воле, и он сам, Плодомасов, он сам, большой могол, султан и властитель всего здесь сущего, он разрешен от власти и… он рад тому: он тихо крестится и шепчет: «Боже: устроевый тако, — слава тебе!»
— Для чего же
так: неужели в старые годы жениться лучше, чем в молодые? А по-моему, что лучше
как в молодой век жениться да взять жену по мыслям и по сердцу? В
этом божий закон, да и любовь сладка к поре да вовремя, а что же в том радости, чтобы старым телом молодой век задавить? Злей
этого обыка для жизни быть не может.
— Ты неглупая девка, — сказала она покоевке, когда та один раз ее одевала, но, следуя своей строгой системе сдержанности, с тех пор все-таки долгое время не обращалась к ней ни с
какими нежностями.
Это, по соображениям Марфы Андревны, должно было идти
так, пока она не даст всем делам нового направления. Новое направление было готово.
— До беды, Марфа Андревна, разве долго? — отвечал отец Алексей, кушая жаренную в сметане печенку. — Все вдруг, государыня, может быть. Я тоже намедни пошел ночью лошадок загарнуть на задворке, а большой ветер был, — я пригнулся, чтоб дверь за собой притворить, а сивуха моя
как меня шарахнет в поясницу,
так я насилу выполз, и даже еще по сей час
этот бок саднеет.
Попробовал
этого же счастья просить у ней другой — смелый человек, садовник, а за ним третий — портной; но к
этим Марфа Андревна уже не была
так снисходительна,
как к повару, а прямо сказала им...
«Много же
как тебе, братец, денег-то надо, чтобы всех оделить!
Это ты,
такой маленький,
этого и век не заслужишь».
«Ты у меня, — говорят, — Николай, нежный. Отчего
это только, я понять не могу, отчего она у нас
такая деревянная?» — скажут опять на сестрицу. — А я, — продолжал Николай Афанасьевич, улыбнувшись, — я
эту речь их сейчас,
как секретарь, под сукно, под сукно. «Сестрица! — шепчу, — сестрица, просите скорей ручку поцеловать!»
Чей, любопытствуют,
это такой?» Князь Голицын, вижу, в затруднительности,
как их величеству ответить; а я,
как французскую речь могу понимать, сам и отвечаю...
Испуганная челядь действительно
так и попадалась в дефилеи коридора, и здесь-то, в
этом узком конце длинного прохода, освещаемого одним медным фонариком, происходила сцена, которую, по правде сказать, Марфа Андревна
как будто даже несколько и любила.
Кончался пропуск; вылетали из западни последние птицы, и Марфа Андревна уходила к себе нисколько не расстроенная и даже веселая. Мнение, что
эти охоты ее веселили, было не совсем неосновательно, — они развлекали ее, и она после
такой охоты целый час еще, сидя в постели, беседовала с ключницей:
как шел Кожиён,
как сгорел со стыда Семен Козырь и
как Малашка, пройдя, сказала: «Ну дак что ж что отцу! а зачем замуж не отдают?»
Терпенье и мужество Марфа Андревна очень уважала и сама явила вскоре пример терпеливости в случае более серьезном, чем тот, в
каком отличился перед ней лакей Ванька Жорнов. Вскоре-таки после
этого происшествия с Ванькой Жорновым, по поводу которого Марфа Андревна вспомнила о Пугаче, вспомнил некто вроде Пугача и о Марфе Андревне.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
Он
так привык теряться в
этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И
эта смесь чинов и лет. // Но
это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, //
Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?..
Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на
это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в
это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.