Неточные совпадения
Так, например, однажды помещик
и местный предводитель дворянства, Алексей Никитич Плодомасов, возвратясь из Петербурга, привез оттуда лицам любимого им соборного духовенства разные более или менее ценные подарки
и между прочим три трости: две с совершенно одинаковыми набалдашниками из червонного золота для священников,
то есть одну для отца Туберозова, другую для отца Захарии,
а третью с красивым набалдашником из серебра с чернью для дьякона Ахиллы.
А в-третьих, во всем этом сомнительная одностойность: что отцу Савелью, что Захарии одно
и то же, одинаковые посошки.
— Теперь знаю, что такое! — говорил он окружающим, спешиваясь у протопоповских ворот. — Все эти размышления мои до сих пор предварительные были не больше как одною глупостью моею;
а теперь я наверное вам скажу, что отец протопоп кроме ничего как просто велел вытравить литеры греческие,
а не
то так латинские. Так, так, не иначе как так; это верно, что литеры вытравил,
и если я теперь не отгадал,
то сто раз меня дураком после этого назовите.
Ахилла-дьякон так
и воззрился, что такое сделано политиканом Савелием для различения одностойных тростей; но увы! ничего такого резкого для их различия не было заметно. Напротив, одностойность их даже как будто еще увеличилась, потому что посредине набалдашника
той и другой трости было совершенно одинаково вырезано окруженное сиянием всевидящее око;
а вокруг ока краткая, в виде узорчатой каймы, вязная надпись.
Досадно мне стало, что он мою трость в шкаф запер,
а потом после
того учитель Варнавка Препотенский еще подоспел
и подгадил…
Отец протопоп гневались бы на меня за разговор с отцом Захарией, но все бы это не было долговременно;
а этот просвирнин сын Варнавка, как вы его нынче сами видеть можете, учитель математики в уездном училище, мне тогда, озлобленному
и уязвленному, как подтолдыкнул: «Да это, говорит, надпись туберозовская еще, кроме
того,
и глупа».
А Варнавка говорит: «
Тем и глупа, что еще самый факт-то, о котором она гласит, недостоверен; да
и не только недостоверен,
а и невероятен.
«Я, говорю, я, если бы только не видел отца Савелиевой прямоты, потому как знаю, что он прямо алтарю предстоит
и жертва его прямо идет, как жертва Авелева,
то я только Каином быть не хочу,
а то бы я его…» Это, понимаете, на отца Савелия-то!
— Извольте хорошенько слушать, в чем дело
и какое его было течение: Варнавка действительно сварил человека с разрешения начальства,
то есть лекаря
и исправника, так как
то был утопленник; но этот сваренец теперь его жестоко мучит
и его мать, госпожу просвирню,
и я все это разузнал
и сказал у исправника отцу протопопу,
и отец протопоп исправнику за это… того-с, по-французски, пробире-муа, задали,
и исправник сказал: что я, говорит, возьму солдат
и положу этому конец; но я сказал, что пока еще ты возьмешь солдат,
а я сам солдат,
и с завтрашнего дня, ваше преподобие, честная протопопица Наталья Николаевна, вы будете видеть, как дьякон Ахилла начнет казнить учителя Варнавку, который богохульствует, смущает людей живых
и мучит мертвых.
Протопоп молча откинул крючок,
а Наталья Николаевна принесла чистый фуляровый платок
и, пользуясь этим случаем, они с мужем снова начали прощаться
и крестить друг друга
тем же удивительным для непривычного человека способом
и затем опять расстались.
— Да, прошу тебя, пожалуй усни, —
и с этими словами отец протопоп, оседлав свой гордый римский нос большими серебряными очками, начал медленно перелистывать свою синюю книгу. Он не читал,
а только перелистывал эту книгу
и при
том останавливался не на
том, что в ней было напечатано,
а лишь просматривал его собственной рукой исписанные прокладные страницы. Все эти записки были сделаны разновременно
и воскрешали пред старым протопопом целый мир воспоминаний, к которым он любил по временам обращаться.
Ниже, через несколько записей, значилось: «Был по делам в губернии
и, представляясь владыке, лично ему докладывал о бедности причтов. Владыка очень о сем соболезновали; но заметили, что
и сам Господь наш не имел где главы восклонить,
а к сему учить не уставал. Советовал мне, дабы рекомендовать духовным читать книгу „О подражании Христу“. На сие ничего его преосвященству не возражал, да
и вотще было бы возражать, потому как
и книги
той духовному нищенству нашему достать негде.
А тот, нимало сим не смущаясь, провещал, что ответ его правилен, ибо дом его такого свойства, что коль скоро на него ветер подует,
то он весь
и движется.
Зрелище было страшное, непристойное
и поистине возмутительное;
а к сему же еще, как назло, железный крест с купольного фонаря сорвался
и повис на цепях,
а будучи остервененно понуждаем баграми разорителей к падению, упал внезапно
и проломил пожарному солдату из жидов голову, отчего
тот здесь же
и помер.
Сам же старый Пизонский, весь с лысой головы своей озаренный солнцем, стоял на лестнице у утвержденного на столбах рассадника
и, имея в одной руке чашу с семенами, другою погружал зерна, кладя их щепотью крестообразно,
и, глядя на небо, с опущением каждого зерна, взывал по одному слову: „Боже! устрой,
и умножь,
и возрасти на всякую долю человека голодного
и сирого, хотящего, просящего
и производящего, благословляющего
и неблагодарного“,
и едва он сие кончил, как вдруг все ходившие по пашне черные глянцевитые птицы вскричали, закудахтали куры
и запел, громко захлопав крылами, горластый петух,
а с рогожи сдвинулся
тот, принятый сим чудаком, мальчик, сын дурочки Насти; он детски отрадно засмеялся, руками всплескал
и, смеясь, пополз по мягкой земле.
Прошу вас, — сказал я с поклоном, — все вы, здесь собравшиеся достопочтенные
и именитые сограждане, простите мне, что не стратига превознесенного воспомнил я вам в нашей беседе в образ силы
и в подражание, но единого от малых,
и если что смутит вас от сего,
то отнесите сие к моей малости, зане грешный поп ваш Савелий, назирая сего малого, не раз чувствует, что сам он пред ним не иерей Бога вышнего,
а в ризах сих, покрывающих мое недостоинство, — гроб повапленный.
Только что прихожу домой с пятком освященных после обедни яблок, как на пороге ожидает меня встреча с некоторою довольно старою знакомкой:
то сама попадья моя Наталья Николаевна, выкравшись тихо из церкви, во время отпуска, приготовила мне, по обычаю, чай с легким фриштиком
и стоит стопочкой на пороге, но стоит не с пустыми руками,
а с букетом из речной лилеи
и садового левкоя.
В тихой грусти, двое бездетные, сели мы за чай, но был
то не чай,
а слезы наши растворялись нам в питие,
и незаметно для себя мы оба заплакали,
и оборучь пали мы ниц пред образом Спаса
и много
и жарко молились Ему об утехе Израилевой.
Но чем я тверже ее успокоивал,
тем она более приунывала,
и я не постигал, отчего оправдания мои ее нимало не радовали,
а, напротив, все более как будто печалили,
и, наконец, она сказала...
Попадья моя не унялась сегодня проказничать, хотя теперь уже двенадцатый час ночи,
и хотя она за обычай всегда в это время спит,
и хотя я это
и люблю, чтоб она к полуночи всегда спала, ибо ей
то здорово,
а я люблю слегка освежать себя в ночной тишине каким удобно чтением,
а иною порой пишу свои нотатки,
и нередко, пописав несколько, подхожу к ней спящей
и спящую ее целую,
и если чем огорчен,
то в сем отрадном поцелуе почерпаю снова бодрость
и силу
и тогда засыпаю покойно.
Что же сие полотняное бегство означает? означает оно
то, что попадья моя выходит наипервейшая кокетка, да еще к
тому и редкостная, потому что не с добрыми людьми,
а с мужем кокетничает.
Однако, хотя жизнь моя
и не изобилует вещами, тщательной секретности требующими, но все-таки хорошо, что хозяин домика нашего обнес свой садик добрым заборцем,
а Господь обрастал этот забор густою малиной,
а то, пожалуй, иной сказал бы, что попа Савелия не грех подчас назвать
и скоморохом.
Говорят иносказательно, что наилучшее, чтобы женщина ходила с водой против мужчины, ходящего с огнем,
то есть дабы, если он с пылкостию,
то она была бы с кротостию, но все это, по-моему, еще не ясно,
и притом слишком много толкований допускает;
а я, глядя на себя с Натальей Николаевной, решаюсь вывесть, что
и наивернейшее средство ладить — сие: пусть считают друг друга умнее друг друга,
и оба тогда будут один другого умней.
3-госентября. Я сделал значительную ошибку: нет, совсем этой неосторожности не конец. Из консистории получен запрос: действительно ли я говорил импровизацией проповедь с указанием на живое лицо? Ах, сколь у нас везде всего живого боятся! Что ж, я так
и отвечал, что говорил именно вот как
и вот что. Думаю, не повесят же меня за это
и головы не снимут,
а между
тем против воли смутно
и спокойствие улетело.
Напротив, все идет вперемежку, так что даже
и интерес ни на минуту не ослабевает:
то оболгут добрые люди,
то начальство потреплет,
то Троадию скорбноглавому в науку меня назначат,
то увлекусь ласками попадьи моей,
то замечтаюсь до самолюбия,
а время в сем все идет да идет,
и к смерти все ближе да ближе.
Она
и великой императрице Екатерине знаема была,
и Александр император, поговорив с нею, находил необременительною для себя эту ее беседу;
а наиболее всего она известна в народе
тем, как она в молодых летах своих одна с Пугачевым сражалась
и нашла, как себя от этого мерзкого зверя защитить.
Третьего дня, часу в двенадцатом пополудни, я был несказанно изумлен, увидев подъезжающие ко мне большие господские дрожки тройкой больших рыжих коней,
а на
тех дрожках нарочито небольшого человечка, в картузе ворсистой шляпной материи с длинным козырем
и в коричневой шинели с премножеством один над другим набранных капишончиков
и пелерин.
За
тою же самою занавесью я услышал такие слова: „
А ну, покажи-ка мне этого умного попа, который, я слышала, приобык правду говорить?“
И с сим занавесь как бы мановением чародейским, на не видимых шнурах, распахнулась,
и я увидал пред собою саму боярыню Плодомасову.
Голос ее, который я пред сим только что слышал, уже достаточно противоречил моему мнению о ее дряхлости,
а вид ее противоречил сему
и еще
того более.
Я. Способ действия с ними несоответственный,
а зло растет через
ту шатость, которую они видят в церковном обществе
и в самом духовенстве.
Она.
А вы бы этому алтарю-то повернее служили,
а не оборачивали бы его в лавочку, так от вас бы
и отпадений не было.
А то вы ныне все благодатью, как сукном, торгуете.
Она. Ну, если Бог благословит детьми,
то зови меня кумой: я к тебе пойду крестить. Сама не поеду: вон ее, карлицу свою, пошлю,
а если сюда дитя привезешь, так
и сама подержу.
Она. Никогда оно не придет, потому что оно уж ушло,
а мы всё как кулик в болоте стояли:
и нос долог
и хвост долог: нос вытащим — хвост завязнет, хвост вытащим — нос завязнет. Перекачиваемся да дураков тешим:
то поляков нагайками потчуем,
то у их хитрых полячек ручки целуем; это грешно
и мерзко так людей портить.
—
А ты не грусти: чужие земли похвалой стоят,
а наша
и хайкой крепка будет. Да нам с тобою
и говорить довольно,
а то я уж устала. Прощай;
а если что худое случится,
то прибеги, пожалуйся. Ты не смотри на меня, что я такой гриб лафертовский: грибы-то
и в лесу живут,
а и по городам про них знают.
А что если на тебя нападают,
то ты этому радуйся; если бы ты льстив или глуп был, так на тебя бы не нападали,
а хвалили бы
и другим в пример ставили.
— Что ж, — перебила меня она, —
тем и лучше, что у тебя простая жена;
а где
и на муже
и на жене на обоих штаны надеты, там не бывать проку. Наилучшее дело, если баба в своей женской исподничке ходит,
и ты вот ей за
то на исподницы от меня это
и отвези. Бабы любят подарки,
а я дарить люблю. Бери же
и поезжай с богом.
А главное, что меня в удивление приводит, так это моя пред нею нескладность,
и чему сие приписать, что я, как бы оробев сначала, примкнул язык мой к гортани,
и если о чем заговаривал,
то все это выходило весьма скудоумное,
а она разговор, словно на смех мне, поворачивала с прихотливостью,
и когда я заботился, как бы мне репрезентоваться умнее, дабы хотя слишком грубо ее в себе не разочаровать, она совершенно об этом небрегла
и слов своих, очевидно, не подготовляла,
а и моего ума не испытывала,
и вышла меж
тем таковою, что я ее позабыть не в состоянии.
Запирая на ночь дверь переднего покоя, Аксинья усмотрела на платейной вешалке нечто висящее, как бы не нам принадлежащее,
и когда мы с Наташей на сие были сею служанкой позваны,
то нашли: во-первых, темно-коричневый французского гроденаплю подрясник; во-вторых, богатый гарусный пояс с пунцовыми лентами для завязок,
а в-третьих, драгоценнейшего зеленого неразрезного бархату рясу; в-четвертых же, в длинном куске коленкора полное иерейское облачение.
6-е декабря. Внес вчера в ризницу присланное от помещицы облачение
и сегодня служил в оном. Прекрасно все на меня построено;
а то, облачаясь до сих пор в ризы покойного моего предместника, человека роста весьма мелкого, я, будучи такою дылдой, не велелепием церковным украшался,
а был в них как бы воробей с общипанным хвостом.
Дело такое
и вправду совершилось, но я оное утаил, считая
то, во-первых, за довольно ничтожное,
а во-вторых, зная
тому настоящую причину — бедность, которая Лукьяна-дьячка довела до сего.
Или тебе, исправитель нравов человеческих,
и вправду нет никакого дела до
той действительной жизни, которою живут люди,
а нужны только претексты для празднословных рацей?
О слепец! скажу я тебе, если ты мыслишь первое; о глупец! скажу тебе, если мыслишь второе
и в силу сего заключения стремишься не поднять
и оживить меня,
а навалить на меня камень
и глумиться над
тем, что я смраден стал, задохнувшися.
Мало
того, что они уже с давних пор гласно издеваются над газетными известиями
и представляют, что все сие, что в газетах изложено, якобы не так,
а совершенно обратно, якобы нас бьют,
а не мы бьем неприятелей, но от слова уже
и до дела доходят.
Одного не понимаю, отчего мой поступок, хотя, может быть,
и неосторожный, не иным чем, не неловкостию
и не необразованностию моею изъяснен,
а чем бы вам мнилось? злопомнением, что меня
те самые поляки не зазвали, да
и пьяным не напоили, к чему я, однако, благодаря моего Бога
и не привержен.
Был я у городничего: он все со мною бывшее знает
и весьма меня на речах сожалел,
а что там на сердце, про
то Богу известно.
Сколько вам за это заплатили?“
А я ей на это отвечал: „
А вы не что иное, как дура,
и к
тому еще неоплатная“.
5-го сентября. В некоторых православных обществах заведено
то же. Боюсь, не утерплю
и скажу слово! Говорил бы по мысли Кирилла Белозерского, како: „крестьяне ся пропивают,
а души гибнут“. Но как проповедовать без цензуры не смею,
то хочу интригой учредить у себя общество трезвости. Что делать, за неволю
и патеру Игнатию Лойоле следовать станешь, когда прямою дорогой ходу нет.
Протопопица моя, Наталья Николаевна, говорит что я каков был, таков
и сегодня;
а где
тому так быть!
Тело-то здорово
и даже толсто, да что в
том проку,
а душа уже как бы какою корой обрастает.
27-го марта. Запахло весной,
и с гор среди дня стремятся потоки. Дьякон Ахилла уже справляет свои седла
и собирается опять скакать степным киргизом. Благо ему, что его это тешит: я ему в
том не помеха, ибо действительно скука неодоленная,
а он мужик сложения живого, так пусть хоть в чем-нибудь имеет рассеяние.
23-го апреля. Ахилла появился со шпорами, которые нарочно заказал себе для езды изготовить Пизонскому. Вот что худо, что он ни за что не может ограничиться на умеренности,
а непременно во всем достарается до крайности. Чтоб остановить его, я моими собственными ногами шпоры эти от Ахиллиных сапог одним ударом отломил,
а его просил за эту пошлость
и самое наездничество на сей год прекратить. Итак, он ныне у меня под епитимьей. Да что же делать, когда нельзя его не воздерживать.
А то он
и мечами препояшется.