Неточные совпадения
— А в чем, ты
думаешь, дело? Все дело в
том, что у нас до этих пор нет еще настоящих наблюдательных людей. Оттого мы черт знает чем и занимаемся. Ты видал У меня нашего офицера Бекасинникова?
«Ах ты, ракалья этакая! —
подумал я, — еще он сомневается… „если он чем-нибудь меня обидел“! Да и зачем он очутился здесь и говеет как раз в
той же церкви, где и я?.. А впрочем,
думаю: по-христиански я его простил и довольно; больше ничего не хочу про него ни знать, ни ведать». Но вот-с причастился я, а Постельников опять предо мною в новом мундире с жирными эполетами и поздравляет меня с принятием Святых Таин.
Дело пустое сон, но так как я ужасный сновидец,
то это меня смутило. Впрочем, авось,
думаю, пронесет Бог этот сон мимо. Ах! не тут-то было; сон пал в руку.
Думал,
думал да вдруг насмелился, как вдруг в
то самое время, когда я пробирался медведем, двери в комнату растворились, и на пороге показался лакей с серебряным подносом, на котором стоял стакан чаю.
— Вас зовут Филимон! — воскликнул генерал, сделав еще более круглые глаза и упирая мне в грудь своим указательным пальцем. — Ага! что-с, — продолжал он, изловив меня за пуговицу, — что? Вы
думаете, что нам что-нибудь неизвестно? Нам все известно: прошу не запираться, а
то будет хуже! Вас в вашем кружке зовут Филимоном! Слышите: не запираться, хуже будет!
— Вы ничего не сделали, — тихо и безгневно отвечал мне генерал. — Но не
думайте, что нам что-нибудь неизвестно: нам все известно, мы на
то поставлены, и мы знаем, что вы ничего не сделали.
— Конечно, — убеждал меня Постельников, — ты не
подумай, Филимоша, что я с
тем только о тебе и хлопотал, чтобы ты эти бумажонки отвез; нет, на это у нас теперь сколько угодно есть охотников, но ты знаешь мои правила: я дал
тем нашим лондонцам-то слово с каждым знакомым, кто едет за границу, что-нибудь туда посылать, и потому не нарушаю этого порядка и с тобой; свези и ты им кой-что.
«Нет, черт возьми, —
думаю, — довольно: более не поддамся», и сшутил с его письмом такую же штуку, какую он рассказывал про темляк,
то есть «хорошо, говорю, мой друг; благодарю тебя за доверие…
Ну,
думаю себе, этакой кипучей деятельности нигде, ни в какой другой стране, на обоих полушариях нет. В целую неделю человек один только раз имеет десять минут свободного времени, да выходит, что и
тех нет!.. Уж этого приятеля, бог с ним, лучше не беспокоить.
— Да полноте, пожалуйста: кто в России о таких пустяках заботится. У нас не
тем концом нос пришит, чтобы
думать о самосовершенствовании или о суде потомства.
«Вот
те и раз, —
думаю, — нашелся человек, которому даже хуже кажется».
Ну, разумеется, попадья — женщина престарелая — заплакала и
подумала себе такую женскую мысль, что дай, мол, я ему докажу, что я это ему шью, а не дьякону, и взяла красной бумаги и начала на
тех исподних литеры веди метить, а он, отец Маркел, подкрался, да за руку ее хап.
А когда мысленно делаю себя чьим-нибудь судьей,
то я, в здравом уме,
думаю, как король Лир
думал в своем помешательстве: стоит только вникнуть в историю преступлений и видишь: «нет виноватых».
Но скажите, бога ради, разве меньшая несообразность утверждать, что у человека нет свободной воли, что он зависит от молекул и от нервных узлов, и в
то же самое время мстить ему за
то, что он
думает или поступает так, а не этак?
Чем больше
думаю,
тем громаднее вырастают и громоздятся передо мною самые ужасные опасения насмешек жизни.
Думал,
думал и, видя, что ничего не выдумаю, решил себе съездить в свой уездный город и повидаться с
тем материалистом-врачом Отрожденским, о котором мне говорил и с которым даже советовал повидаться становой Васильев. Сказано — сделано: приезжаю в городишко, остановился на постоялом дворе и, чтобы иметь предлог познакомиться с доктором не совсем официальным путем, посылаю просить его к себе как больной врача.
Что же,
думаю, за что мне добрым людям перечить!
Тот сам хочет помирать, родные тоже хотят, чтоб он умер, а мне это не стоит ни одного гроша: выплеснул слабительное.
— Я вам мое мнение сказал, — отвечал лекарь. — Я себе давно решил, что все хлопоты об устройстве врачебной части в селениях ни к чему не поведут, кроме обременения крестьян, и давно перестал об этом
думать, а
думаю о лечении народа от глупости, об устройстве хорошей, настоящей школы, сообразной вкусам народа и настоящей потребности,
то есть чтобы все эти гуманные принципы педагогии прочь, а завести школы, соответственные нравам народа, спартанские, с бойлом.
Наслушавшись про тебя, так и кивает локонами: «Василий Иванович,
думали ли вы, говорит, когда-нибудь над
тем… — она всегда
думает над чем-нибудь, а не о чем — нибудь, —
думали ли вы над
тем, что если б очень способного человека соединить с очень способной женщиной, что бы от них могло произойти?» Вот тут, извини, я уж тебе немножко подгадил: я знаю, что ей все хочется иметь некрещеных детей, и чтоб непременно «от неизвестного», и чтоб одно чадо, сын, называлося «Труд», а другое, дочь — «Секора».
Бедный, жалкий, но довольно плутоватый офицер, не сводя глаз с полицеймейстера, безумолчно лепетал оправдательные речи, часто крестясь и произнося
то имя Божие,
то имя какой-то Авдотьи Гордевны, у которой он якобы по всей совести вчера был на террасе и потому в это время «физически» не мог участвовать в подбитии морды Катьке-чернявке, которая, впрочем, как допускал он, может быть, и весьма
того заслуживала, чтоб ее побили, потому что, привыкши обращаться с приказными да с купеческими детьми, она
думает, что точно так же может делать и с офицерами, и за
то и поплатилась.
За
то, что ты как-нибудь не так крестишься или не так
думаешь…
У англичан вон военачальник Магдалу какую-то, из глины смазанную, в Абиссинии взял, да и за
ту его золотом обсыпали, так что и внуки еще макушки из золотой кучи наружу не выдернут; а этот ведь в такой ад водил солдат, что другому и не
подумать бы их туда вести: а он идет впереди, сам пляшет, на балалайке играет, саблю бросит, да веткой с ракиты помахивает: «Эх, говорит, ребята, от аглицких мух хорошо и этим отмахиваться».
В последнее повстанье я шел усмирять их,
думал, что авось
те канальи, которые в наших корпусах и в академиях учились, хоть
те, хоть для гонора, для шика не ударят лицом в грязь и попрактикуют наших молодых солдатиков, — как-нибудь соберутся нас поколотить.
— Ах, это
то же самое-с, я
думаю, что отравляет нынче спокойствие многих и многих людей в нашем отечестве…
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.