Неточные совпадения
А когда дедушка сказал ему: «черт
с тобой — понюхай!» и при этом открыл тавлинку, —
то леший не мог более соблюсти хорошего поведения и сошкольничал: он так поддал ладонью под табакерку,
что запорошил доброму мельнику все глаза.
По крайней мере, когда я однажды заглянул
с большим риском в толчейный амбар,
то глаз мой обнаружил такую остроту и тонкость,
что видел сидевшую там в пыли кикимору.
С тех пор я стал таить все,
что слышал от мельника, и зато узнал так много интересного,
что начал бояться не только ночью, когда все домовые, лешие и кикиморы становятся очень дерзновенны и наглы, но даже стал бояться и днем.
Можно было думать,
что сиротка куда-нибудь убежала в другой город или пошла просить милостыню по деревням. Гораздо любопытнее было
то,
что с исчезновением сиротки соединялось другое странное обстоятельство: прежде
чем хватились девочки, было замечено,
что без вести пропал куда-то калачник Селиван.
Откуда же этот чудак выручал все
то,
что было нужно на его собственные нужды и на
то,
что следовало платить за совершенно разрушенный двор? Все знали,
что сюда никогда не заглядывал ни один проезжающий и не кормил здесь своих лошадей ни один обоз, а между
тем Селиван хотя жил бедственно, но все еще не умирал
с голода.
Это единственное место, в которое можно ранить колдуна насмерть, но Селиван спасся
тем,
что немедленно обратился в толстый верстовой столб, в котором острый инструмент башмачника застрял так крепко,
что башмачник никак не мог его вытащить и должен был расстаться
с шилом, между
тем оно ему было решительно необходимо.
Один раз, когда он, скинувшись кабаном, встретился
с кузнецом Савельем, который шел пешком из Кром со свадьбы, между ними даже произошла открытая схватка, но кузнец остался победителем благодаря
тому,
что у него, к счастию, случилась в руках претяжелая дубина.
Кузнец слыл за человека очень рассудительного и знал, хина и всякое другое аптечное лекарство против волшебства ничего сделать не могут. Он оттерпелся, завязал на суровой нитке узелок и бросил его гнить в навозную кучу. Этим было все кончено, потому
что как только узелок и нитка сгнили, так и сила Селивана должна была кончиться. И это так и сделалось. Селиван после этого случая в свинью уже никогда более не скидывался, или по крайней мере
с тех пор его никто решительно не встречал в этом неопрятном виде.
Будучи послан раз в город на подторжье, он ехал верхом на очень ленивой и упрямой лошади. Зная такой нрав своего коня, Савка взял
с собою на всякий случай потихоньку хорошее березовое полено, которым надеялся запечатлеть сувенир в бока своего меланхолического буцефала. Кое-что в этом роде он и успел уже сделать и настолько переломить характер своего коня,
что тот, потеряв терпение, стал понемножку припрыгивать.
Селиван, не ожидая,
что Савка так хорошо вооружен, как раз к его приезду выскочил петухом на застреху и начал вертеться, глазеть на все стороны да петь «ку-ка-реку!» Савка не сробел колдуна, а, напротив, сказал ему: «Э, брат, врешь — не уйдешь», и
с этим, недолго думая, ловко швырнул в него своим поленом,
что тот даже не допел до конца своего «ку-ка-реку» и свалился мертвым.
Я бесповоротно верил,
что настанет час, когда мы
с Селиваном как-то необыкновенно встретимся — и даже полюбим друг друга гораздо более,
чем я любил дедушку Илью, в котором мне не нравилось
то,
что у него один, именно левый, глаз всегда немножко смеялся.
Это были, кажется, самые прекрасные сновидения в моей жизни, и я всегда сожалел,
что с пробуждением Селиван опять делался для меня
тем разбойником, против которого всякий добрый человек должен был принимать все меры предосторожности. Признаться, я и сам не хотел отстать от других, и хотя во сне я вел
с Селиваном самую теплую дружбу, но наяву я считал нелишним обеспечить себя от него даже издали.
А вечером, когда мы
с ним ложились спать, он мне открылся,
что ландыши тут один только предлог, а главная цель в
том, чтобы прочитать стихи в самой ужасной обстановке.
Впрочем, по правде сказать, я был и еще кое за
что недоволен моими компаньонами, а именно — я не чувствовал
с их стороны
того внимания к Селивану, каким я сам был проникнут.
Кроме
того, ему еще угрожали приездом моего отца и
тем,
что они сейчас сбегают на деревню, позовут
с цепами баб и мужиков и пустят на него собак.
Что до меня,
то мне наша детская дружба
с нашими бывшими крепостными до сих пор составляет самое приятное и самое теплое воспоминание.
И я о сю пору уверен,
что они не лгали,
что они были глубоко уверены в
том,
что видели в Селивановом лесу убитую бабу в чистом крестьянском уборе
с красны шитьем и
с перерезанным горлом, из которого струилась кровь… Как это могло случиться?
Тут у нас началась всеобщая боязнь, окончившаяся
тем,
что все дело открылось родителям, а отец написал письмо исправнику — и
тот приезжал к нам
с предлинной саблей и всех расспрашивал по секрету в отцовском кабинете.
Мои желания и желания тетушки тоже вполне отвечали
тому,
чего хотели Спиридон и Бориска. Никто не хотел встретить праздник в чужом доме, в Кромах. Притом же тетушка была недоверчива и мнительна, а
с нею теперь была такая значительная сумма денег, помещавшаяся в красного дерева шкатулочке, закрытой чехлом из толстого зеленого фриза.
Но это был не сон, не фантазия, а судьбе действительно угодно было привести нас в эту страшную ночь в страшный двор Селивана, и мы не могли искать себе спасения нигде в ином месте, потому
что кругом не было вблизи никакого другого жилья. А между
тем с нами была еще тетушкина шкатулка, в которой находилось тридцать тысяч ее денег, составлявших все ее состояние. Как остановиться
с таким соблазнительным богатством у такого подозрительного человека, как Селиван?
Но в это же самое мгновение, может быть именно потому,
что мы выдали себя своим шепотом и дрожью, за тесовой перегородкой, где была изба и откуда при разговоре о свечке отзывалась жена Селивана кто-то выбежал и сцепился
с тем, кто тихо подкрадывался к нашей двери, и они вдвоем начали ломиться; дверь за рещала, и к нашим ногам полетели стол, скамья и чемоданы, которыми заставилась тетушка, а в самой распахнувшейся двери появилось лицо Борисушки, за шею которого держались могучие руки Селивана…
Я не рассказывал товарищам ничего о
том,
что произошло
с нами в рождественскую ночь у Селивана, потому
что во всем этом не было никакой похвалы моей храбрости, а, напротив, над моим страхом можно было посмеяться, но я открыл все мои приключения и сомнения отцу Ефиму.
Над этой историей иногда подшучивали. Случай этой и объяснялся
тем,
что как у всех было подозрение — не ограбил бы тетушку Селиван, так точно и Селиван имел сильное подозрение: не завезли ли нас кучер и лакей на его двор нарочно
с тем умыслом, чтобы украсть здесь ночью тетушкины деньги и потом свалить все удобнейшим образом на подозрительного Селивана.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.