Неточные совпадения
Пока отец и мать были усиленно заняты устройством
своего хозяйства,
я не терял времени, чтобы самым тесным образом сблизиться с взрослыми парнями и с ребятишками, которые пасли лошадей «на кулигах».
Я не могу поручиться, где именно он сидел, — вероятно, на какой-нибудь высокой раките, но только, когда
я бежал от кикиморы, леший во всю мочь засвистал на
своей зеленой дудке и так сильно прихватил
меня к земле за ногу, что у
меня оторвался каблук от ботинки.
Едва переводя дух,
я сообщил все это домашним и за
свое чистосердечие был посажен в комнате читать священную историю, пока посланный босой мальчик сходил в соседнее село к солдату, который мог исправить повреждение, сделанное лешим в моей ботинке.
— Пошел от
меня прочь, иди к
своей няньке, — говори он, заворачивая
меня к себе спиною и поддавая широкой мозолистой ладонью под сиденье.
Дедушка Илья любил эти фрукты — принял их, смягчился, погладил
меня своей мозольной рукой по голове и между нами снова восстановились самые короткие и самые добрые отношения.
Очевидно, Николай сбился с дороги, устал и замерз; но все знали, что это вышло неспроста и не без Селивановой вины.
Я узнал об этом через девушек, которых было у нас в комнатах очень много и все они большею частию назывались Аннушками. Была Аннушка большая, Аннушка меньшая, Аннушка рябая и Аннушка круглая, и потом еще Аннушка, по прозванию «Шибаёнок». Эта последняя была у нас в
своем роде фельетонистом и репортером. Она по
своему живому и резвому характеру получила и
свою бойкую кличку.
Я его никогда еще не видал и не умел себе представить его лица по искаженным описаниям рассказчиков, но глаза его
я видел, чуть закрывал
свои собственные.
По малолетству моему
я боялся подавать
своему учителю советы в его поэтических опытах, но считал его намерение декламировать стихи перед швеею рискованным.
Неонила от природы имела робкий и застенчивый характер, и
я боялся, что она примет это на
свой счет и непременно расплачется и убежит.
Теперь мы, забыв всякую разность
своих положений, ежедневно играли по вечерам в короли, а Аполлинарий даже курил в комнатах
свои нежинские корешки и садился в столовой в отцовском кресле, что
меня немножко обижало.
В оживленности, которою все мы были охвачены в это достопамятный весенний вечер, нам представлялось, что все мы смелы и можем совершить отчаянную штуку безопасно. В самом деле, нас будет много, и притом
я возьму разумеется,
свой огромный кавказский кинжал.
Признаться,
мне очень хотелось, чтобы и все другие вооружились сообразно
своей силе и возможности, но
я ни у кого не встретил к этому должного внимания и готовности. Аполлинарий брал только чубук да гитару, а с девушками ехали таганы, сковороды, котелки с яйцами и чугунок. В чугунке предполагалось варить пшенный кулеш с салом, а на сковороде жарить яичницу, и в этом смысле они были прекрасны; но в смысле обороны, на случай возможных проделок со стороны Селивана, решительно ничего не значили.
Я этому соблазну не поддался и сберег мою веру в Селивана. Даже более того,
я верил, что ритор за
свое неверие будет непременно наказан.
Они все знали, что встреча с зайцем к добру никогда не бывает. И
я тоже струсил и схватился за
свой кинжал, но так увлекся заботами об извлечении его из заржавевших ножен, что не заметил, как выпустил из рук вожжи и, с совершенною для себя неожиданностию, очутился под опрокинувшеюся телегою, которую потянувшийся на рубеж за травкою буланый повернул самым правильным образом, так что все четыре колеса очутились вверху, а
я с Роськой и со всею нашею провизиею явились под спудом…
— Ничего, ничего, не голосите,
я вас донесу на себе! — заговорил он и утер
своею ладонью заплаканное лицо брата, отчего у того сейчас же показались на лице грязные полосы.
— А умеешь, то и ладно! — молвил он и в одно мгновение вскинул
меня на одно плечо, а брата — на другое, велел нам взяться друг с другом руками за его затылком, а сам покрыл нас
своею свиткою, прижал к себе наши колена и понес нас, скоро и широко шагая по грязи, которая быстро растворялась и чавкала под его твердо ступавшими ногами, обутыми в большие лапти.
Я решительно не понимал причины такой жестокой несправедливости, и это было не удивительно, потому что дома у нас, во всем господствовавшем теперь временном правлении, был образован заговор, чтобы нам ничего не открывать о том, кто был этот человек, которому мы были обязаны
своим спасением.
(Прим. автора)] У нас же в семье такой драгоценности не было, да и притом
я должен был совершить мое рождественское путешествие не на
своих лошадях, а с тетушкою, которая как раз перед святками продала дом в Орле и, получив за него тридцать тысяч рублей, ехала к нам, чтобы там, в наших краях, купить давно приторгованное для нее моим отцом имение.
Исполнил ли Селиван
свое обещание принести назад огарок, — этого
я уже не видел, потому что мы с кузеном опять спали, но
меня, однако, что-то тревожило. Сквозь сон
я слышал иногда шушуканье тетушки с няней и улавливал в этом шепоте чаще всего слово «шкатулка».
— Ну, вот оно и есть! — воскликнул, радуясь верности
своих опытных соображений, исправник. — Вы сами ему подставили вашу шкатулку!.. но
я все-таки удивляюсь, что ни вы, ни люди, никто ее не хватился, когда вам пришло время ехать.
Я был очень счастлив в
своем детстве в том отношении, что первые уроки религии
мне были даны превосходным христианином.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили
своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под
свой покров.
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души
своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.