Неточные совпадения
Токарное производство мужа после его смерти у Софьи Карловны не прекратилось
и шло точно так
же, как
и при покойнике, а на другом окне магазина, в pendant [Т. е. в пару (франц.).] к вывеске о зонтиках, выступила другая, объявлявшая,
что здесь чистят
и переделывают соломенные шляпы, а также берут в починку резиновые калоши
и клеят разбитое стекло.
В народных сказках наших часто сказывается,
что из трех детей, рожденных от одних
и тех
же родителей, третий, самый младший, задается либо всех умнее, либо всех сильнее, либо всех счастливее
и удачливей.
Ручным работам она училась усердно
и понятливо, но обыкновенно спешно, торопливо кончала свой урок у старой бабушки или у старшей сестры
и сейчас
же бежала к книге, забивалась с нею в угол
и зачитывалась до того,
что не могла давать никакого ответа на самые простые, обыденные вопросы домашних.
— Я ничего не боюсь, — чуть слышно прошептала задняя девочка
и в ту
же секунду тронулась с места; черненькая тоже пошла за нею,
и обе рядышком они вступили в мои апартаменты, которые, впрочем, выглядывали очень уютно
и даже комфортно, особенно со входа с непогожего надворья. Впрочем, теперешний вид моего жилья очень много выигрывал оттого,
что предупредительная Эрнестина Крестьяновна в одну минуту развела в камине самый яркий, трескучий огонек.
Можно подумать,
что они долго глядят не видя ничего, кроме света,
и вдруг сосредоточатся на чем-нибудь одном, взглянут глубоко
и тотчас
же спрячутся за свои таинственные ресницы, точно робкие серны, убегающие за нагорные сосны.
Рост у нее был прекрасный
и фигура очень стройная, так
что, глядя сзади на ее роскошные плечи, гибкую талию
и грациозную шейку, на которой была грациозно поставлена пропорциональная головка, обремененная густейшими русыми волосами, можно было держать пари,
что перед вами женщина, не раз заставлявшая усиленно биться не одно мужское сердце; но стоило Иде Ивановне повернуться к вам своим милым
и даже, пожалуй, красивым лицом,
и вы сейчас
же спешили взять назад составившееся у вас на этот счет предположение.
Человек этот, как я уже сказал выше, с первой
же встречи показался мне образцом самой хорошей порядочности, но… бог его знает,
что в нем было такое,
что как-то не располагало к нему
и не влекло.
Так мы
и жили. К нам обоим заходил иногда Фриц Фрицевич (так звал Шульца Истомин),
и мы частенько навещали Фрица Фрицевича. Навещая нас, бездомников, Фридрих Фридрихович являлся человеком самым простодушным
и беспретендательным: все ему, бывало, хорошо,
что ни подашь; все ловко, где его ни посадишь. Зайдя
же ко мне второй раз, он прямо спросил...
Таков он был
и всегда
и во всем,
и я
и Истомин держались с ним без всякой церемонии. К Норкам Истомин не ходил,
и не тянуло его туда. Только нужно
же было случиться такому греху,
что попал он, наконец, в эту семью
и что на общее горе-злосчастие его туда потянуло.
— Да Маньке
же, Маньке! — Шульц переменил голос
и вдруг заговорил тоном особенно мягким
и серьезным: — Ведь
что ж, правду сказать, нужно в самом деле, как говорится, соблюдать не одну
же форменность.
А эта вся… одна, закрывшись диким тмином, в сто глаз
и столько
же ушей все слушает, все видит;
и не птичка, не тот, кто ходит где-то по земле, а все, все разом оковало ее,
и вот она, вы видите, какая! Не знаю, впрочем, сумел ли я хоть плохо передать холсту,
что думал
и что хотелось бы сказать этой картиной чувству, — докончил тихо Истомин, осторожно поставив картон на свободное кресло.
Если
же мужчина ошибался — при
чем обыкновенно начинался веселый хохот, — то плохой отгадчик, при общем смехе, возвращался с носом на свое место
и выходил следующий,
и затем, когда эта пара кончала, дама, избравшая прежнего кавалера, отосланного за недогадливость за фронт, должна была сама встать, подать руку недогадливому избраннику
и танцевать с ним.
— Вот
что!.. Ну, так выручайте
же, Берта Ивановна! — крикнул Истомин
и пошел русскую, как
и сам известный цыган Илья ее не хаживал.
Женщин
же, которые его любили
и которых он
и сам в простоте сердца называл своими «любовницами», он обыкновенно ставил в положения тайных наложниц — положения, исключающие из себя все,
что вносит в жизнь истинную поэзию
и облагораживает ближайшие отношения женщины к человеку, перед которым она увольняет сдерживающую ее скромность.
—
Что ж Газе! Ну,
что ж такое Газе! — восклицал с кислою миною Фридрих Фридрихович поклонникам немецкого Гаррика. — Видел-с я
и Газе
и Дависона, а уж я не говорю об этом черте, об Ольридже… но… но, я спрашиваю вас… ну
что же это такое? Конечно, там в Отелло он хорош, ну ни слова — хорош; но ведь это… ведь это все-таки не то
же, например,
что наш Василий Васильевич, который везде
и во всем артист.
—
Что, угадал ведь я? — продолжал Истомин. — А в будущем у нее
и состояние,
и почет,
и детская любовь,
и общее уважение, — так
чего же ей бояться или печалиться,
и как ей не целовать вас сладко! Не так ли-с?
— Ну, ведь сердце, батюшка Фридрих Фридрихович, не щепка, а праздность, как вам должно быть из прописи известно, есть мать всех заблуждений
и пороков. Да
и то ведь,
что ж обманет… какой там обман?.. пошалит, то есть, безделицу — только
и всего. Не убудет
же ее оттого,
что кто-нибудь ее отметит своим минутным вниманием.
—
Что это? отпор-то? Да какой
же отпор? Картинки как-то на дрезденский мост потребовались, так
и тех пожалели.
— Ну, как
же вы не знаете,
что есть такая игра,
что выходят друг к другу два человека с свечами
и один говорит: «Папа болен», а другой отвечает: «Папа умер»,
и оба должны не рассмеяться, а кто рассмеется, тот папа
и дает фант. А дальше?
Если вам, читатель, случалось разговаривать рядом с комнатой, в которой сидят двое влюбленных, или если вам случалось беседовать с женщиной, с которой говорить хочется
и нужно, чтобы другие слышали,
что вы не молчите, а в то
же время не слыхали, о
чем вы говорите с нею, так вам об этом нечего рассказывать.
Ясно,
что они чувствовали эту неловкость, ибо Истомин тотчас забубнил что-то самым ненатуральным, сдавленным голосом,
и в то
же время начало слышаться отчетливое перевертывание больших листов бумаги.
В эти
же самые минуты, когда Ида Ивановна встречала входящую мать, я ясно
и отчетливо услыхал в зале два, три, четыре раза повторенный поцелуй — поцелуй, несомненно, насильственный, потому
что он прерывался робким отодвиганием стула
и слабым, но отчаянным «бога ради, пустите!»
— Со мною, да, со мною! — лепетала Софья Карловна. — Да, да, ты со мною. А где
же это моя немушка, — искала она глазами по комнате
и, отпустив Иду, взяла младшую дочь к себе на колени. — Немуша моя! рыбка немая!
что ты все молчишь, а? Когда ж ты у нас заговоришь-то? Роман Прокофьич! Когда она у нас заговорит? — обратилась опять старуха к Истомину, заправляя за уши выбежавшую косичку волос Мани. — Иденька, вели, мой друг, убирать чай!
— Нет,
чем же расстроена? У меня просто голова болит невыносимо, — ответила она,
и с тем мы с нею
и простились у их подъезда.
— Да вздор все это! совсем никто ничего
и не боится; а это все Идища эта сочиняет. Этакой, черт возьми, крендель выборгский, — проговорил он с раздражением, садясь к столу,
и тут
же написал madame Норк записку,
что он искренно сожалеет,
что, по совершенному недосугу, должен отказаться от уроков ее дочери. Написав это, он позвал своего человека
и велел ему отнести записку тотчас
же к Норкам.
Что же еще было добиваться,
что это за девица? Человек
же был
и Янко; нужен
же был, разумеется,
и ему свой роман в жизни.
Дышалось мне тяжело,
и во всем теле беспрестанно ощущалась неприятная наклонность вздрагивать; но тем не менее я, должно быть, заснул очень скоро, потому
что скоро
же очень из моей пустой
и темной залы стали доноситься до меня мягкие, но тяжелые медвежьи шаги, сап, глубокие вздохи
и какое-то мягкое кувырканье.
— Ну, да
что же это такое со мной в самом деле? — произнесла она, жалуясь
и держась за сердце. — Ида!
чего же ты стоишь?
Ужасно тяжело было мне всех их видеть
и думать: «ах, друзья, не знаете вы, какая над вами беда рухнула!»
Что же касается до самой Мани, то кроткая, всегда мало говорившая, всегда молчаливая девушка ничем не выдавала своего душевного состояния: она только прозрачнела, слегка желтела, как топаз,
и Софья Карловна не раз при мне печалилась,
что у Мани волосы начали ужасно сечься
и падать.
Что-то строгое
и равноправное заявлялось в каждом обращении Мани к N, но в то
же время все это выражалось с безграничнейшим доверием
и теплейшей дружбой.
Опять Истомин показался мне таким
же художественным шалопаем, как в то время, когда пел,
что «любить мечту не преступленье»
и стрелял в карту, поставленную на голову Яна.
— Надо вас послушаться, — ответил ему я
и пошел к Норкам, размышляя,
что за чушь такую я делал, приглашая с собою Истомина сегодня
же.
Возвратясь домой, я не пошел к Истомину. Было ясно, из-за
чего он разыграл всю эту гадкую историю: ему вообразилось,
что его женят на Мане,
и все это свидание счел за подготовительную сцену — за засаду. Досадно было, зачем
же он шел на это свидание?
чего же он хотел,
чего еще добивался от Мани?
— Господин Истомин! — сказала Ида, входя к нему вечером в тот
же день, когда произошло это объяснение. — Я уверена,
что вы меня не выгоните
и не оскорбите.
— Гм!..
Что же такое, однако, я для вас в самом деле? — проговорила она, сдвигая брови
и поднимая голову.
— Ну, однако, довольно, monsieur Истомин, этой комедии. Унижений перед собой я не желаю видеть ничьих, а ваших всего менее; взволнована
же я, вероятно, не менее вас. В двадцать четыре года выслушать,
что я от вас выслушала, да еще так внезапно,
и потом в ту пору, когда семейная рана пахнет горячей кровью, согласитесь, этого нельзя перенесть без волнения. Я запишу этот день в моей библии; заметьте
и вы его на том,
что у вас есть заветного.
— «
И даю мое честное слово, — продолжала, стоя в том
же положении, девушка, —
что мое присутствие более не нарушит спокойствия того лица, за которое вы благородно потребовали меня к ответу: я завтра
же уезжаю из Петербурга,
и надолго».
— На ангела, на ангела, а не на человека! — перебила Ида. — Человека мало, чтобы спасти ее. Ангел! Ангел! — продолжала она, качая головою, — слети
же в самом деле раз еще на землю; вселися в душу мужа, с которым связана жена, достойная любви, без сил любить его любовью,
и покажи,
что может сделать этот бедный человек, когда в его душе живут не демоны страстей, а ты, святой посланник неба?
Этак говорили скептики, но как скептиков даже
и в Германии меньше,
чем легковерных, то легковерные их перекричали
и решили на том,
что «а вот
же купил!» Но это уж были старые споры; теперь говорилось только о том,
что эта жена умирает у Бера, в его волчьей норе,
и что он, наконец, решился вывезти ее, дать ей вздохнуть другим воздухом, показать ее людям.
И он не договорил,
что он видел, еще более потому,
что в это время стоявшего против дверей конюха кто-то ужасно сильно толкнул кулаком в брюхо
и откинул его от стены на целую сажень. Слесарный ученик отлетел еще далее
и вдобавок чрезвычайно несчастливо воткнулся головою в кучу снега, которую он сам
же и собрал, чтобы слепить здесь белого великана, у которого в пустой голове будет гореть фонарь, когда станут расходиться по домам гости.
Местечко было до того взволновано этим событием,
что несколько человек тотчас
же отправились к старому кузнецу Шмидту, разбудили его
и заставили ударить три раза молотом по пустой наковальне,
и только тогда успокоились, когда он это исполнил, так как известно,
что эти три удара совершенно прочно заклепывают цепь сорвавшегося черта северо-германских прибрежий.
— А Роберт Вейс, который должен был играть на фортепиано, ушел к советнику…
и он был пьян к тому
же. Да! я
и забыла тебе сказать,
что с ним приехала его жена. Она из России. Она очень недурна, но я думаю,
что она глупа,
и после я в этом еще более убедилась. У нее, во-первых, нет роста; она совершенно карманная женщина. Я думаю, это вовсе не должно нравиться мужчинам. Хотя у мужчин бывают очень дикие вкусы, но большой рост все-таки очень важное дело.
Роберт Бер сидел здесь, не выходя никуда с самого утра. Правда, он вышел на минуту перед вечером, но только для того, чтобы велеть принесть себе новую кучу вереска, но тотчас
же возвратился сюда снова, сел против камина
и с тех пор уже не вставал с этого места. Он даже не зашел сегодня к своим лошадям,
чем он не манкировал ни один день в жизни.
У, да как
же хорошо-то кругом, — то есть
что ж тут, по правде говоря,
и хорошего-то?
Сколько рассказов начинается об этих журавлях!
И какие все хорошие рассказы! век бы их слушал, если бы только опять их точно так
же рассказывали. Речь идет про порядки, какие ведут эти птицы, про путину, которую каждый год они держат, про суд, которым судят преступивших законы журавлиного стада. Все это так живо, веселей,
чем у Брема. Как памятны все впечатления первой попытки вздохнуть одним дыханием с природой.
— Я говорю,
что покойник-то… Он
и в тот год, когда Иоганус умер, он так
же закутился
и переплыл сюда с гулянья… А нынче, верно, стар… Уж как хотите, а пятьдесят четвертый год… не молодость.
В этот
же день Шульц, обогнав меня на своем гнедом рысаке, остановился
и рассказал,
что он перевозит свояченицу
и тещу «в свою хату».
Фридрих Фридрихович
и сегодня такой
же русский человек, каким почитал себя целую жизнь. Даже сегодня, может быть, больше,
чем прежде: он выписывает «Московские ведомости», очень сердит на поляков, сочувствует русским в Галиции, трунит над гельсингфорсскими шведами, участвовал в подарке Комиссарову
и говорил две речи американцам. В театры он ездит, только когда дают Островского.