Неточные совпадения
— О, всех! всех, мои Иоганус! — отвечала опять Софья Карловна, и василеостровский немец Иоган-Христиан Норк так спокойно глядел
в раскрывавшиеся перед ним темные врата сени смертной, что если бы вы видели его тихо меркнувшие очи и его посиневшую
руку, крепко сжимавшую
руку Софьи Карловны, то очень может
быть, что вы и сами пожелали бы пред вашим походом
в вечность услыхать не вопль, не вой, не стоны, не многословные уверения за тех, кого вы любили, а только одно это слово; одно ваше имя, произнесенное так, как произнесла имя своего мужа Софья Карловна Норк
в ответ на его просьбу о детях.
Наступил, наконец, и долгожданный день совершеннолетия. Девушка Иды Ивановны ранехонько явилась ко мне за оставленными вещами, я отдал их и побежал за своим Пушкиным. Книги
были сделаны. Часов
в десять я вернулся домой, чтобы переодеться и идти к Норкам. Когда я
был уже почти совсем готов, ко мне зашел Шульц.
В руках у него
была длинная цилиндрическая картонка и небольшой сверток.
— Ручки весьма изрядные, — отвечал, тщательно повязывая перед зеркалом галстук, Истомин. — Насчет этих ручек
есть даже некоторый анекдот, — добавил он, повернувшись к Шульцу. — У этой барыни муж дорогого стоит. У него
руки совсем мацерированные: по двадцати раз
в день их моет; сам ни за что почти не берется,
руки никому не подает без перчатки и уверяет всех, что и жена его не может дотронуться ни до чьей
руки.
Я подошел и
в замешательстве тоже поцеловал Манину
руку. Маня, у которой глаза давно
были полны слез, смешалась еще более, и
рука ее дрогнула. За мною
в ту же минуту подошел Истомин, сказал что-то весьма почтительное и смело взял и также поцеловал
руку Мани. Девушка совсем переконфузилась и пошатнулась на месте.
Истомин
был очень хорош
в эту минуту. Если бы здесь
было несколько женщин, впечатлительных и способных увлекаться, мне кажется, они все вдруг полюбили бы его. Это
был художник-творец,
в самом обаятельном значении этого слова. Фридрих Фридрихович, глядя на него, пришел
в неподдельный художественный восторг. Он схватил обе
руки Истомина, сжал их и, глядя ему
в глаза, проговорил с жаром...
Но лучше всех, эффектней всех и всех соблазнительней на этом празднике все-таки
была дочь хозяйки, Берта Ивановна Шульц, и за то ей чаще всех доставался и самый лучший кавалер, Роман Прокофьич Истомин. Как только Роман Прокофьич первый раз ангажировал Берту Ивановну на тур вальса и роскошная немка встала и положила свою белую, далеко открытую матовую
руку на плечо славянского богатыря-молодца,
в комнате даже все тихо ахнуло и зашептало...
Не посрамила и Берта Ивановна земли русской, на которой родилась и выросла, — вынула из кармана белый платок, взяла его
в руку, повела плечом, грудью тронула, соболиной бровью мигнула и
в тупик поставила всю публику своей разудалою пляскою. Поляк с своей залихватской мазуркой и его миньонная дамочка
были в карман спрятаны этой парой.
Время громко говорит художникам: берите из своих преданий все, что не мешает вам
быть гражданами, полными чувств гражданской доблести, но сожгите все остальное вместе с старыми манкенами, деланными
в дни младенчества анатомии и механики, и искренне подайте
руку современной жизни.
Через залу прошла
в магазин (из которого
был прямой выход на улицу) Берта Ивановна. Она не хотела ни торопить мужа домой, ни дожидать его и уходила, со всеми раскланиваясь и всем подавая
руки. Ее провожали до дверей Ида Ивановна и Маня. Я встал и тоже вышел за ними.
Фигура ничего не ответила, но тронулась тихо вдоль стены к двери, как китайская тень. Это
была Маша. Истомин взял ее за
руку и крепко поцеловал
в ладонь.
Когда я пожал
руку Мани,
рука эта
была холодна как лед, и
в тихом «прощайте», которое выронила мне Маня,
было что-то болезненное, как далекий крик подстреленной птицы.
Долго я проворочался, придя домой, на моей постели и не мог уснуть до света. Все смущал меня этот холод и трепет, этот слабый звук этого слабого прощайте и тысячу раз хотелось мне встать и спросить Истомина, зачем он, прощаясь, поцеловал Манину
руку, и поцеловал ее как-то странно —
в ладонь. Утром я опять думал об этом, и все мне
было что-то такое очень невесело.
Ида улыбнулась, тронула меня за плечо и показала
рукою на дверь
в залу. Я прислушался, оттуда
был слышен тихий говор.
— И вы тоже! — обратилась она, протянув другую
руку мне. — Вот и прекрасно; у каждой дочери по кавалеру. Ну,
будем, что ли, чай
пить? Иденька, вели, дружочек, Авдотье поскорее нам подать самоварчик. А сами туда,
в мой уголок, пойдемте, — позвала она нас с собою и пошла
в залу.
Маня выпустила мою
руку и села
в кресло. Я опустил у окон шторы, зажег свечи и взглянул на Маню: лицо у нее
было не бледно, а бело, как у человека зарезанного, и зрачки глаз сильно расширены.
Идучи за Идой Ивановной, я чувствовал, что ее
рука, которою она держала мою
руку,
была совершенно холодна. Я посмотрел ей
в глаза — они
были спокойны, но как бы ждали откуда-то неминуемой беды и
были на страже.
Истомин подошел к двери Маниной комнаты и остановился. Дверь
была отворена и позволяла видеть всю внутренность покоя. Комната
была в своем обыкновенном порядке: все
было в ней безукоризненно чисто, и заходившее солнце тепло освещало ее сквозь опущенные белые шторы. Маня,
в белом пеньюаре, с очень коротко остриженными волосами на голове, сидела на своей постели и смотрела себе на
руки.
Я выглянул
в окно и увидал на кухонном крыльце Вермана. Истомина уж не
было и помину. Соваж стоял с взъерошенными волосами, и
в левой
руке у него
было другое полено.
— Прошедшему нет ни суда, ни порицания. Если это
была любовь — она не нуждается
в прощении; если это
было увлечение — то… пусть и этому простит бог, давший вам такую натуру. Вот вам моя
рука, Истомин,
в знак полного прощения вам всего от всей нашей семьи и… от ней самой.
— А вас любили
в самом деле, и еще как преданно как жарко вас любили! Не Маня, может
быть, одна, а и другие, серьезнее и опытнее Мани женщины
в своем приятном заблуждении вас принимали за человека, с которым женщине приятно
было б идти об
руку…
Роберт Бер
был очень расстроен: окружающие его заметили это потому, что он
был необыкновенно тих и бездействовал, тогда как обыкновенно у него
в крови всегда бегала ртуть и
руки его постоянно искали работы.
Да, Мария, когда семейство садится у этого камина и мать, читая добрую книгу детям, ведет их детскую фантазию по девственным лесам, через моря, через горы, к тем жалким дикарям, которые не знают ни милосердия, ни правды, тогда над ярким огоньком вверху, — я это сам видал
в былые годы, — тогда является детям старушка,
в фланелевом капоте, с портфеликом у пояса и с суковатой палочкой
в руке.
Самого хозяина здесь не
было: он с кривым ножом
в руках стоял над грушевым прививком,
в углу своего сада, и с такой пристальностью смотрел на солнце, что у него беспрестанно моргали его красные глаза и беспрестанно на них набегали слезы. Губы его шептали молитву, читанную тоже
в саду. «Отче! — шептал он. — Не о всем мире молю, но о ней, которую ты дал мне, молю тебя: спаси ее во имя твое!»
У Фридриха Фридриховича переход
в свой дом совершился со всякой торжественностью: утром у него
был приходский православный священник,
пел в зале молебен и служил водосвятие; потом священник взял
в одну
руку крест, а
в другую кропило, а Фридрих Фридрихович поднял новую суповую чашу с освященною водою, и они вместе обошли весь дом, утверждая здание во имя отца, и сына, и святого духа.
На другой день после этого пира Шульц сидел вечером у тещи, вдвоем с старушкой
в ее комнате, а Берта Ивановна с сестрою
в магазине. Авдотья стояла, пригорюнясь и подпершись
рукою,
в коридоре: все
было пасмурно и грустно.
Корделия, молящаяся за сумасшедшего отца; Лавиния, обесчещенная, с обрубленными
руками; Мария Антуанетта, утопшая
в крови и бедах; царевна Ксения Годунова, эта благоуханная чистая роза, кинутая
в развратную постель самозванца, и Констанция, научающая скорбь свою
быть столь гордой, чтобы пришли к ней короли
Рука в запястьях, которые не
были сняты ночью, висит, как стебель, левая, также нагая от самого локтя, держит упавшую голову.
И сказала Девора: хорошо, пойду с тобой, но не тебе
будет слава на сем пути, а
в руки женщины предаст Господь врага народа своего.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая
рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (
Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает
есть.)Я думаю, еще ни один человек
в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Я даже думаю (берет его под
руку и отводит
в сторону),я даже думаю, не
было ли на меня какого-нибудь доноса.
Почтмейстер. Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал
было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу! тянет, так вот и тянет!
В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а
в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И
руки дрожат, и все помутилось.
Аммос Федорович. А я на этот счет покоен.
В самом деле, кто зайдет
в уездный суд? А если и заглянет
в какую-нибудь бумагу, так он жизни не
будет рад. Я вот уж пятнадцать лет сижу на судейском стуле, а как загляну
в докладную записку — а! только
рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что
в ней правда и что неправда.
Есть грязная гостиница, // Украшенная вывеской // (С большим носатым чайником // Поднос
в руках подносчика, // И маленькими чашками, // Как гусыня гусятами, // Тот чайник окружен), //
Есть лавки постоянные // Вподобие уездного // Гостиного двора…