Неточные совпадения
Но он
был в беспокойстве, ерошил волосы и подпирал иногда,
в тоске, обеими
руками голову, положа продранные локти на залитый и липкий стол.
Он налил стаканчик,
выпил и задумался. Действительно, на его платье и даже
в волосах кое-где виднелись прилипшие былинки сена. Очень вероятно
было, что он пять дней не раздевался и не умывался. Особенно
руки были грязные, жирные, красные, с черными ногтями.
А тут Катерина Ивановна,
руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, — что
в болезни этой и всегда бывает: «Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас,
ешь и
пьешь, и теплом пользуешься», а что тут
пьешь и
ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят!
И она бросилась его обыскивать. Мармеладов тотчас же послушно и покорно развел
руки в обе стороны, чтобы тем облегчить карманный обыск. Денег не
было ни копейки.
— Пропил! всё, всё пропил! — кричала
в отчаянии бедная женщина, — и платье не то! Голодные, голодные! (и, ломая
руки, она указывала на детей). О, треклятая жизнь! А вам, вам не стыдно, — вдруг набросилась она на Раскольникова, — из кабака! Ты с ним
пил? Ты тоже с ним
пил! Вон!
Мебель соответствовала помещению:
было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол
в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они
были запылены, видно
было, что до них давно уже не касалась ничья
рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь
в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
— Садись, всех довезу! — опять кричит Миколка, прыгая первый
в телегу, берет вожжи и становится на передке во весь рост. — Гнедой даве с Матвеем ушел, — кричит он с телеги, — а кобыленка этта, братцы, только сердце мое надрывает: так бы, кажись, ее и убил, даром хлеб
ест. Говорю, садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдет! — И он берет
в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску.
Нельзя же
было по улице нести топор
в руках.
Запустив же
руку в боковой карман пальто, он мог и конец топорной ручки придерживать, чтоб она не болталась; а так как пальто
было очень широкое, настоящий мешок, то и не могло
быть приметно снаружи, что он что-то
рукой, через карман, придерживает.
Он бросился стремглав на топор (это
был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе
руки засунул
в карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил!
Переведя дух и прижав
рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая; все двери
были заперты; никого-то не встретилось. Во втором этаже одна пустая квартира
была, правда, растворена настежь, и
в ней работали маляры, но те и не поглядели. Он постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно,
было бы лучше, если б их здесь совсем не
было, но… над ними еще два этажа».
Ни одного мига нельзя
было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими
руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не
было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась
в нем сила.
Он
был в полном уме, затмений и головокружений уже не
было, но
руки все еще дрожали.
В нетерпении он взмахнул
было опять топором, чтобы рубнуть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом, испачкав
руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не касаясь топором тела, и снял; он не ошибся — кошелек.
Прежде всего он принялся
было вытирать об красный гарнитур свои запачканные
в крови
руки.
Увидав его выбежавшего, она задрожала, как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла
руку, раскрыла
было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него
в угол, пристально,
в упор, смотря на него, но все не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы крикнуть.
И до того эта несчастная Лизавета
была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже
руки не подняла защитить себе лицо, хотя это
был самый необходимо-естественный жест
в эту минуту, потому что топор
был прямо поднят над ее лицом.
Руки его
были в крови и липли.
Гость несколько раз тяжело отдыхнулся. «Толстый и большой, должно
быть», — подумал Раскольников, сжимая топор
в руке.
В самом деле, точно все это снилось. Гость схватился за колокольчик и крепко позвонил.
Контора
была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру,
в новый дом,
в четвертый этаж. На прежней квартире он
был когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой
в руках; «дворник, значит; значит, тут и
есть контора», и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
Он бросился
в угол, запустил
руку под обои и стал вытаскивать вещи и нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки, с серьгами или с чем-то
в этом роде, — он хорошенько не посмотрел; потом четыре небольшие сафьянные футляра. Одна цепочка
была просто завернута
в газетную бумагу. Еще что-то
в газетной бумаге, кажется орден…
Оглядевшись еще раз, он уже засунул и
руку в карман, как вдруг у самой наружной стены, между воротами и желобом, где все расстояние
было шириною
в аршин, заметил он большой неотесанный камень, примерно, может
быть, пуда
в полтора весу, прилегавший прямо к каменной уличной стене.
— Это денег-то не надо! Ну, это, брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает
в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем, это и наяву бывает… Вы человек рассудительный, и мы
будем его руководить, то
есть попросту его
руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
По прежнему обхватил он левою
рукой голову больного, приподнял его и начал
поить с чайной ложечки чаем, опять беспрерывно и особенно усердно подувая на ложку, как будто
в этом процессе подувания и состоял самый главный и спасительный пункт выздоровления.
Раскольников молчал и не сопротивлялся, несмотря на то, что чувствовал
в себе весьма достаточно сил приподняться и усидеть на диване безо всякой посторонней помощи, и не только владеть
руками настолько, чтобы удержать ложку или чашку, но даже, может
быть, и ходить.
Тогда только и успокоились, и целые сутки
в руках эту дрянь продержали: вырвать нельзя
было.
Вдруг, как бы вспомнив, бросился он к углу, где
в обоях
была дыра, начал все осматривать, запустил
в дыру
руку, пошарил, но и это не то.
— Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли
в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги
в руки, — согласись сам, что они как-нибудь да должны же
были попасть? Это немало при таком следствии.
— Как попали! Как попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты, который прежде всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не видишь, с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда
есть? Точнехонько так и попали
в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
Слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней
в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который
в эту самую минуту с извозчика встал и
в подворотню входил об
руку с дамою, — все, то
есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал на нем и его тузил, а тот ему
в волосы вцепился и тоже тузил.
Но лодки
было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся
в воду. Работы
было немного: утопленницу несло водой
в двух шагах от схода, он схватил ее за одежду правою
рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница
была вытащена. Ее положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась, села, стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье
руками. Она ничего не говорила.
Он даже успел сунуть неприметно
в руку; дело, впрочем,
было ясное и законное, и, во всяком случае, тут помощь ближе
была. Раздавленного подняли и понесли; нашлись помощники. Дом Козеля
был шагах
в тридцати. Раскольников шел сзади, осторожно поддерживал голову и показывал дорогу.
— Не понимаете вы меня! — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув
рукой. — Да и за что вознаграждать-то? Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез! Каких доходов? От него не доходы, а только мука
была. Ведь он, пьяница, все пропивал. Нас обкрадывал да
в кабак носил, ихнюю да мою жизнь
в кабаке извел! И слава богу, что помирает! Убытку меньше!
Глубокий, страшный кашель прервал ее слова. Она отхаркнулась
в платок и сунула его напоказ священнику, с болью придерживая другой
рукою грудь. Платок
был весь
в крови…
— Соня! Дочь! Прости! — крикнул он и хотел
было протянуть к ней
руку, но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо лицом наземь; бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо вскрикнула, подбежала, обняла его и так и замерла
в этом объятии. Он умер у нее
в руках.
И, схватив за
руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей
руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем
был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его,
в тот же вечер,
в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих за
руки и минуты две молча всматривался то
в ту, то
в другую. Мать испугалась его взгляда.
В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но
в то же время
было что-то неподвижное, даже как будто безумное. Пульхерия Александровна заплакала.
Авдотья Романовна
была бледна;
рука ее дрожала
в руке брата.
Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей
руку, но так как
в то же время он
был для нее провидением, то и не хотела замечать всех этих эксцентрических подробностей.
А я всю ночь здесь ночую,
в сенях, он и не услышит, а Зосимову велю ночевать у хозяйки, чтобы
был под
рукой.
Вымылся он
в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно
руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже
был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
— Ах, не знаете? А я думала, вам все уже известно. Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня
в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена
была, что вам уже все известно. Я вас как за родного считаю… Не осердитесь, что так говорю. Ах, боже мой, что это у вас правая
рука! Ушибли?
На ней
было очень простенькое домашнее платьице, на голове старая, прежнего фасона шляпка; только
в руках был, по-вчерашнему, зонтик.
В руках его
была красивая трость, которою он постукивал, с каждым шагом, по тротуару, а
руки были в свежих перчатках.
— Ведь вот прорвался, барабанит! За
руки держать надо, — смеялся Порфирий. — Вообразите, — обернулся он к Раскольникову, — вот так же вчера вечером,
в одной комнате,
в шесть голосов, да еще пуншем
напоил предварительно, — можете себе представить? Нет, брат, ты врешь: «среда» многое
в преступлении значит; это я тебе подтвержу.
— Вы уж уходите! — ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно протягивая
руку. — Очень, очень рад знакомству. А насчет вашей просьбы не имейте и сомнения. Так-таки и напишите, как я вам говорил. Да лучше всего зайдите ко мне туда сами… как-нибудь на днях… да хоть завтра. Я
буду там часов этак
в одиннадцать, наверно. Все и устроим… поговорим… Вы же, как один из последних, там бывших, может, что-нибудь и сказать бы нам могли… — прибавил он с добродушнейшим видом.
Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг вообразилось, что какая-нибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже бумажка,
в которую они
были завернуты с отметкою старухиною
рукой, могла как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться
в какой-нибудь щелочке, а потом вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою уликой.
Осторожно отвел он
рукою салоп и увидал, что тут стоит стул, а на стуле
в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это
была она.
Вошел, на рассвете, на станцию, — за ночь вздремнул, изломан, глаза заспаны, — взял кофею; смотрю — Марфа Петровна вдруг садится подле меня,
в руках колода карт: «Не загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?» А она мастерица гадать
была.
Притом этот человек не любил неизвестности, а тут надо
было разъяснить: если так явно нарушено его приказание, значит, что-нибудь да
есть, а стало
быть, лучше наперед узнать; наказать же всегда
будет время, да и
в его
руках.