Неточные совпадения
Молодые люди вместе гуляли, катались, ездили за город; княгиня
все это находила весьма приличным и естественным, но ей показалось совершенно неестественным, когда Аня, сидя один раз за чаем,
вдруг тихо вскрикнула, побледнела и откинулась на спинку кресла.
Выедет Ульяна Петровна за город, пахнет на нее с Днепра вечной свежестью, и она
вдруг оживится, почувствовав ласкающее дыхание свободной природы, но влево пробежит по зеленой муравке серый дымок, раздастся взрыв саперной мины, или залп ружей в летних бараках — и Ульяна Петровна
вся так и замрет.
Вдруг туза стукнула кондрашка;
все неожиданно перекрутилось, съехавшиеся из Москвы и Питера сыновья и дочери откупщика смотрели насмешливо на неутешные слезы матроски с Юлою и отделили им из
всего отцовского наследства остальные визитные карточки покойного да еще что-то вроде трех стаметовых юбок.
Мрачное настроение духа, в котором Дорушка, по ее собственным словам, была грозна и величественна, во
все это время не приходило к ней ни разу, но она иногда очень упорно молчала час и другой, и потом
вдруг разрешалась вопросом, показывавшим, что она
все это время думала о Долинском.
По суетливости и легкости в мыслях он, например,
вдруг воображал себя механиком и тут в его квартире сейчас же появлялся верстак, чертежи, циркуля; потом, словно по какому-то волшебному мановению,
все это
вдруг исчезало, и у Ильи Макаровича являлось ружье за ружьем, английский штуцер за щтуцером, старинный самопал и, наконец, барочная, медная пушка.
Конечно, синьоре Луизе бывало не очень весело, когда Илья Макарович последний рубль, нужный завтра на базар, употреблял на покупку орлов да коршунов, или
вдруг, ни уха ни рыла не смысля в музыке, обзаводился скрипкой и начинал нарезывать на ней лазаревские концерты; но
все же она слишком обижала художника и неделикатно стесняла его свободу.
Я
все припоминаю, как это случалось, хоть и со мною даже… идет, идет будто вот совсем и любовь, а потом
вдруг — крак, смотришь —
все какое-то такое вялое, сухое, и чувствуешь, что нет, что это совсем не любовь, и я думаю, что нет, ну, вот нет любви.
У меня только всегда как-то
вдруг все стороны вопроса становятся перед глазами и я в них путаюсь, сбиваюсь и делаю бог знает что, бог знает что!
— Я
все сны какие-то видела, — начала, зевнув, Даша. — Петербург, Анну, вас, и
вдруг скучно что-то сделалось.
К утру Долинского начали тревожить странные сновидения: степь Сахара жгучая, верблюды со своими овечьими мордочками на журавлиных шеях, звериное рычание и щупленький Жюль Жерар с сержантдевильской бородкой.
Все это как-то так переставлялось, перетасовывалось, что ничего не выходит ясного и определенного.
Вдруг река бежит, широкая, сердитая, на ее берегах лежат огромные крокодилы: „это, должно быть, Нил“, — думает Долинский. Издали показалась крошечная лодочка и кто-то поет...
Если б оконная занавеска не была опущена, то Долинскому не трудно было бы заметить, что Даша покраснела до ушей и на лице ее мелькнула счастливая улыбка. Чуть только он вышел за двери, Дора быстро поднялась с изголовья, взглянула на дверь и, еще раз улыбнувшись, опять положила голову на подушку… Вместо выступившего на минуту по
всему ее лицу яркого румянца, оно
вдруг покрылось мертвою бледностью.
Долинский хотел что-то сказать, но
вдруг около него зашевелилась трава,
вдруг она начала расти и расти, так что слышно было, как она растет. Росла она шибко и высоко — выше роста человеческого; из нее отовсюду беспрестанно вылетали огненные светляки и во
всех направлениях описывали правильные, блестящие параболы; в неподвижном воздухе спирался невыносимый зной и удушающий запах зеленых майских мушек.
— Чем же ты обижена? Скажи, чем оскорбил я тебя? — протягивая руки, спрашивал Долинский, но вместо ответа у него над самым ухом прогорланил петух, и
вдруг все сникло. Долинский проснулся.
— Треснет что-нибудь в пустой комнате — и вздрогнешь, и готов пугаться, а воображение, по детской привычке, сейчас подрисовывает, в голове
вдруг пролетит то одно, то другое, и готов верить, что
все, что кажется, то будто непременно и есть…
— Уйдите от меня! — добавил он через секунду, не сводя острого, встревоженного взгляда с длинных пол, которые
все колыхались, таинственно двигались, как будто кто-то в них путался и, разом распахнувшись, защелкали своими взвившимися углами, как щелкают детские, бумажные хлопушки, а по стеклам противоположного окна мелькнуло несколько бледных, тонких линий, брошенных заходящей луною, и
вдруг все стемнело; перед Долинским выросла огромная мрачная стена, под стеной могильные кресты, заросшие глухой крапивой, по стене медленно идет в белом саване Дора.
Откуда-то прошла большая лохматая собака с недоглоданною костью и, улегшись, взяла ее между передними лапами. Слышно было, как зубы стукнули о кость и как треснул оторванный лоскут мяса, но
вдруг собака потянула чутьем, глянула на черный сундук, быстро вскочила, взвизгнула, зарычала тихонько и со
всех ног бросилась в темное поле, оставив свою недоглоданную кость на платформе.
Давно, еще вскоре за тем, как Зайончек здесь поселился, кто-то болтнул
вдруг, что m-r le pretre Zajonczek гадатель, что он отлично гадает на картах и может предсказать
все, за сколько вам угодно лет вперед.
Но
вдруг разнеслась весть, что Monsieur le professeur Grelot, [профессор Грелот (франц.).] который живет здесь на голубятне уже более трех лет и которого
все гризеты называют grand papa [дедушка (франц.).] и считают своим оракулом, выслушав явившееся насчет Зайончека соображение, сомнительно покачал головою.
Зато на известной нам голубятне, в Батиньоле, было необыкновенно тихо,
все пижоны и коломбины разлетелись. Кроме Зайончека и Долинского не было дома ни одного жильца:
все пило, бродило и бесновалось.
Вдруг патер Заиончек вошел в комнату Долинского.
Прошло полчаса, и Заиончек
вдруг выпрямился, остановился и медленно вынул из кармана фуляровый платок, с выбитым на нем планом
всех железных дорог в Европе. Прошла еще минута, и Заиончек просиял вовсе; он тихо высморкался (что у него в известных случаях заменяло улыбку), повернулся на одной ноге и, с солиднейшим выражением лица, отправился к Долинскому.
«Да, тому, кто в годы постоянные вошел, тому женская прелесть даже и скверна», — мелькнуло в голове Долинского, и
вдруг причудилась ему Москва, ее Малый театр, купец Толстогораздов, живая жизнь, с людьми живыми, и
все вы, всепрощающие, всезабывающие, незлобивые люди русские, и сама ты, наша плакучая береза, наша ораная Русь просторная.