Неточные совпадения
Ульяна Петровна любила их всех ровно, одною чисто евангельскою
любовью, нo ближе двух других к ней
был Нестор.
Так она, например, не могла видеть, как бьют лошадь или собаку, и способна
была заплакать при известии, что застрелился какой-нибудь молодой человек, особенно если молодому человеку благоразумно вздумалось застрелиться от
любви, но… но сама любить кого-нибудь, кроме себя и денег… этого Юлия Азовцова не могла, не умела и не желала.
Если истинная
любовь к природе рисовала в душе Долинского впечатления более глубокие, если его поэтическая тоска о незабвенной украинской природе
была настолько сильнее деланной тоски Юлии, насколько грандиозные и поражающие своим величием картины его края сильнее тщедушных, неизменных, черноземно-вязких картин, по которым проводила молочные воды в кисельных берегах подшпоренная фантазия его собеседницы, то зато в этих кисельных берегах
было так много топких мест, что Долинский не замечал, как ловко тускарские пауки затягивали его со стороны великодушия, сострадания и их непонятных высоких стремлений.
Живя с ним, я
буду исполнять мой долг и недостаток
любви заменю заботою о его развитии, но жизнь моя
будет, конечно, одно сплошное страдание.
Как я понимаю
любовь, так любят один раз в жизни; но… я, может
быть, привыкну к нему и помирюсь с грустной необходимостью.
— Какой же вам надо смысл для
любви? Разве
любовь сама по себе не
есть смысл, смысл жизни.
— Да, если бы
любовь, которая, как вы говорите, сама по себе
есть цель-то, или главный смысл нашей жизни, не налагала на нас известных обязанностей.
— Очень просто! Всей моей заботливости едва достает для одних моих детей, а если ее придется еще разделить с другими, то всем
будет мало. Вот почему у меня и выходит, что нельзя любить, следует бежать от
любви.
— Нет, извините, господа, это вы-то, кажется, не знаете, что говорите!
Любовь, деньги, обеспечения… Фу, какой противоестественный винегрет! Все это очень умно, звучно, чувствительно, а самое главное то, что все это се sont des [
Есть (франц.)] пустяки. Кто ведет свои дела умно и решительно, тот все это отлично уладит, а вы, милашечки мои, сами неудобь какая-то, оттого так и рассуждаете.
— Все же, я думаю, согласитесь вы, что нужно развить в женщине вкус, то
есть я хотел сказать, развить в ней
любовь и к труду, и к свободе, чтоб она умела ценить свою свободу и ни на что ее не променивала.
— Что за вздор такой вы сказали! Где же
есть для
любви законы? Люблю — вот и все.
— Гадость ужасная! — с омерзением произнесла Анна Михайловна. — Странно это, — говорила она через несколько минут, — как люди мало ценят то, что в
любви есть самого лучшего, и спешат падать как можно грязнее.
Единственной разницей в их теперешних отношениях от прежнего
было то, что они знали из уст Друг друга о взаимной
любви, нежно лелеяли свое чувство, «бледнели и гасли», ставя в этом свое блаженство.
Была уже совсем поздняя ночь. Луна светила во все окна, и Анне Михайловне не хотелось остаться ни в одной из трех комнат. Тут она лелеяла красавицу Дору и завивала ее локоны; тут он, со слезами в голосе, рассказывал ей о своей тоске, о сухом одиночестве; а тут… Сколько над собою выказано силы, сколько уважения к ней? Сколько времени чистый поток этой
любви не мутился страстью, и… и зачем это он не мутился? Зачем он не замутился… И какой он… странный человек, право!..
— Да-ну-те-ж бо, бог с вами, Анна Михайловна, что ж
будет из такой
любви?
— Да… ну, продолжайте: какова
была, например,
любовь вашей жены вначале хотя? — расспрашивала, силясь успокоиться, Дора.
— А кто ее знает, что это
была за
любовь? Я только одно знаю, что это
было что-то небескорыстное.
— Говорю вам, что бескорыстья не
было в этой
любви. Не знаете, как любят как арендную статью?
— Правда в ваших словах чувствуется великая и, конечно, внутренняя правда, а не логическая и, стало
быть, самая верная; но ведь вот какая тут история: думаешь о
любви как-то так хорошо, что как ни повстречаешься с нею, все обыкновенно не узнаешь ее!.. Все она беднее чем-то. И опять хочется настоящей
любви, такой, какая мечтается, а настоящая
любовь…
—
Любовь Жервез? Я не корю ее, но почем вы знаете, чего здесь более —
любви, или привязанности и страсти, или убеждения, что все это так
быть должно. Ох, настоящая
любовь—большое дело! Она скромна, она молчит… Нет, настоящая
любовь… нет ее, кажется, нигде даже.
Слезы, плывшие в голосе Жервезы и затруднявшие ее пение, разом хлынули целым потоком, со стонами и рыданиями тоски и боязни за свою
любовь и счастье. И чего только, каких только слов могучих, каких душевных движений не
было в этих разрывающих грудь звуках!
— Даже гадки, если хотите. Что это такое? Первое дело — оскорблять ни за что, ни про что
любовь женщины, а потом чем же вы сами-то
были? Шпандорчук какой-то, не то Вырвич — обезьянка петербургская.
Я не нигилистничал, Дарья Михайловна, когда выразил ошибочное мнение о
любви Жервезы, а вот как это
было: очень давно мне начинает казаться, что все, что я считал когда-нибудь
любовью,
есть совсем не
любовь; что
любовь… это совсем не то
будет, и я на этом пункте, если вам угодно, сбился с толку.
Крылатый божок, кажется, совсем поселился в трех комнатках m-me Бюжар, и другим темным и светлым божествам не
было входа к обитателям скромной квартирки с итальянским окном и густыми зелеными занавесками. О поездке в Россию, разумеется, здесь уж и речи не
было, да и о многом, о чем следовало бы вспомнить, здесь не вспоминали и речей не заводили. Страстная
любовь Доры совершенно овладела Долинским и не давала ему еще пока ни призадуматься, ни посмотреть в будущее.
— А то, мой милый, что… не обращай ты внимания, если тебе когда-нибудь кажется, что я будто стала холодна, что я скучаю… Мне все стало очень тяжело; не могу я
быть и для тебя всегда такою, какою
была. И для
любви тоже силы нужны.
— Пусть
будет тьма и
любовь! — воскликнула Augustine, дунув на свечу и оставляя комнату при слабейшем освещении дотлевшего камина.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, //
Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!