Исправнику лошадиную кладь закатил и сказал, что если он завтра не поедет, то
я еду к другому телу; бабу записал умершею от апоплексического удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы тот с ним позанялся; эскадронному командиру сказал: «убирайтесь, ваше благородие, к черту, я ваших мошенничеств прикрывать не намерен», и написал, что следовало; волка посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а от Ольги Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушел к вам чай пить.
Неточные совпадения
— Да, — хорошо, как можно будет, а не пустят, так буду сидеть. — Ах, боже мой! — сказала она, быстро вставая со стула, —
я и забыла, что
мне пора
ехать.
— А как же! Он сюда за
мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас
ехать с исправником. Вот вам и жизнь, и естественные, и всякие другие науки, — добавил он, глядя на Лизу. — Что и знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
— Что ж такое, папа! Было так хорошо,
мне хотелось повидаться с Женею,
я и
поехала.
Я думала, что успею скоро возвратиться, так что никто и не заметит. Ну виновата, ну простите, что ж теперь делать?
Это ораторствовал тот белобрысый губернаторский адъютант: «
Я, говорит, ее еще летом видел, как она только из института
ехала.
Но потом опять пришло
мне на мысль, что и там сахар, хоть и в другом роде, да и отец, пожалуй, упрется, не пустит, а тут покачаловский мужик Сергей
едет.
— Как вы
поедете? Дорог нет совсем.
Я верхом на своей пристяжной, да и то совсем было и себя и лошадь утопил в зажоре за вашим садом.
—
Я завтра
еду, все уложено: это мой дорожный наряд. Сегодня открыли дом, день был такой хороший,
я все ходила по пустым комнатам, так славно. Вы знаете весь наш дом?
—
Мне пора
ехать, — после некоторой паузы проговорила Розанова.
— Да, и барабанское масло и мазулины, усе у нас, в насей стороне.
Я сицас могу туда
ехать.
Я слузыл в балаклавская баталион, но сицас могу
ехать.
Я имею цин и мундир, но сицас могу
ехать.
— Знаете, какая новость? Идучи к вам, встретился с Розановой, и она
мне возвестила, что
едет на днях к мужу.
— Мама, не плачь,
я сам хочу
ехать, — утешал ребенок, выходя за двери с своим отцом и швицким посланным.
— Тебе надо
ехать в университет, Вильгельм, — сказал старый Райнер после этого грустного, поэтического лета снов и мечтаний сына. — В Женеве теперь пиэтисты, в Лозанне и Фрейбурге иезуиты. Надо быть подальше от этих католических пауков.
Я тебя посылаю в Германию. Сначала поучись в Берлине, а потом можешь перейти в Гейдельберг и Бонн.
— Не могу; то-то и есть, что не могу. Птицын пишет, чтобы
я немедленно
ехал: они там без
меня не знают, где что пораспахано.
— А
я не
поеду — устал и завтра буду работать.
— Да Лиза с матерью пошли квартирку тут одну посмотреть, а Соня сейчас только
поехала.
Я думал, вы ее встретили.
— Да как же не верить-то-с? Шестой десяток с нею живу, как не верить? Жена не верит, а сам
я, люди, прислуга, крестьяне, когда
я бываю в деревне: все из моей аптечки пользуются. Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек взял, как
ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек — ведь это не безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.
«Баба!
я всегда говорила, что ты баба, — баба ты и есть», — подумала Варвара Ивановна, усевшись в карету и велев
ехать вверх по Тверской.
— А может быть, теперь и сцен никаких не будет: она пожила, упрыгалась,
едет сама, без зова… а
я буду поравнодушнее, стану учить Варюшку…
— Милосердый боже! и ты это видишь и терпишь! И Белоярцев во либералах!
Еда и Саул во пророцех! — Лизавета Егоровна! Да
я готов вас на коленях умолять, осмотритесь вы, прогоните вы от себя эту сволочь.
«И зачем
ехала? — спрашивал он себя. — Чтобы еще раз согнать
меня с приюта, который достался
мне с такими трудами; чтобы и здесь обмарать
меня и наделать скандалов. А дитя? дитя? что оно вынесет из всего этого».
— Так; и
я тоже
еду на днях в Петербург.
— Вот для них-то
я и
поеду.
— Ну
поедем со
мной, — пошутил доктор.
Розанов хорошо
ехал и в Москву, только ему неприятно было, когда он вспоминал, как легко относился к его роману Лобачевский. «
Я вовсе не хочу, чтоб это была интрижка,
я хочу, чтоб это была любовь», — решал он настойчиво.
— Туда
я вовсе ни за что не
поеду.
— Как не
поедешь?
Я тебе велю.
— Связанную
меня можете везти всюду, но добровольно
я не
поеду. Прощайте, папа.
— Ну да,
я должна была сегодня
ехать с Гижицким. Видите, у
меня все готово, — отвечала Агата, указывая на лежавший посреди комнаты крошечный чемоданчик и связок в кашемировом платке.
—
Я сам просил, чтобы
меня оставили… тряско
ехать… хуже. Все равно где ни умереть. Этот негр, — у него большая рана в паху… он тоже не мог
ехать…
— Нижнедевицкий купец Семен Лазарев, — отрекомендовался старичок и протянул свою опрятную руку. — Года с три будет назад, сюда наши в Петербург
ехали по делам, так
я с ними проектик прислал.
—
Я сама
поеду весною с детьми к отцу, — отвечала Евгения Петровна.
— Нет, зачем же! Для чего тащить его из-под чистого неба в это гадкое болото! Лучше
я к нему
поеду;
мне самой хочется отдохнуть в своем старом домике. Поживу с отцом, погощу у матери Агнии, поставлю памятник на материной могиле…
Добчинский. Молодой, молодой человек; лет двадцати трех; а говорит совсем так, как старик: «Извольте, говорит,
я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками),так это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что в комнате, говорит, немножко темно».