Неточные совпадения
Существо это кряхтит потому, что оно
уже старо и что оно
не в силах нынче приподнять на дугу укладистый казанский тарантас с
тою же молодецкою удалью, с которою оно поднимало его двадцать лет назад, увозя с своим барином соседнюю барышню.
— Исправиться? — переспросила игуменья и, взглянув на Лизу, добавила: — ну, исправляются-то или меняются к лучшему только богатые, прямые, искренние натуры, а кто весь век лгал и себе, и людям и
не исправлялся в молодости,
тому уж на старости лет
не исправиться.
А
те ведь все как-то… право,
уж и совсем
не умею назвать.
—
Уж и по обыкновению! Эх, Петр Лукич!
Уж вот на кого Бог-то, на
того и добрые люди. Я, Евгения Петровна, позвольте,
уж буду искать сегодня исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба еще
не успела достичь вашего сердца и вы, конечно,
не найдете самоуслаждения допиливать меня, чем занимается весь этот прекрасный город с своим уездом и даже с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
— Ну, однако, это
уж надоело. Знайте же, что мне все равно
не только
то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все
то, что с этой минуты станете обо мне думать сами вы, и моя мать, и мой отец. Прощай, Женни, — добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
Егор Николаевич был тверд
тою своеобычною решимостью, до которой он доходил после долгих уклонений и с которой
уж зато его свернуть было невозможно, если его раз перепилили. Теперь он ел за четверых и
не обращал ни на кого ни малейшего внимания.
— Что врать! Сам сто раз сознавался,
то в Катеньку,
то в Машеньку,
то в Сашеньку, а
уж вечно врезавшись…
То есть ведь такой козел сладострастный, что и вообразить невозможно. Вспыхнет как порох от каждого женского платья, и пошел идеализировать. А корень всех этих привязанностей совсем сидит
не в уважении.
Когда люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что здесь живет совет и любовь, а когда эти люди знакомились с самими хозяевами,
то уже они
не только чувствовали витающее здесь согласие, но как бы созерцали олицетворение этого совета и любви в старике и его жене. Теперь люди чувствовали
то же самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни, украшая собою тихую, предзакатную вечерню старика, умела всех приобщить к своему чистому празднеству, ввести в свою безмятежную сферу.
«Говорят, — думала она, стараясь уснуть, — говорят, нельзя определить момента, когда и отчего чувство зарождается, — а можно ли определить, когда и отчего оно гаснет? Приходит… уходит. Дружба придет, а потом уйдет. Всякая привязанность также: придет… уйдет…
не удержишь. Одна любовь!..
та уж…» — «придет и уйдет», — отвечал утомленный мозг, решая последний вопрос вовсе
не так, как его хотело решить девичье сердце Женни.
— Да какая ж драма? Что ж, вы на сцене изобразите, как он жену бил, как
та выла, глядючи на красный платок солдатки, а потом головы им разнесла? Как же это ставить на сцену! Да и борьбы-то нравственной здесь
не представите, потому что все грубо, коротко. Все
не борется, а… решается. В таком быту народа у него нет своей драмы, да и быть
не может: у него есть уголовные дела, но
уж никак
не драмы.
Странно, право, — продолжал он, помолчав, — будто
уж за
то, что я понимаю, как действуют на меня некоторые внешние условия, я
уж и
не могу чувствовать прекрасного.
— А
то, что сил у меня на это
не хватит, да и, откровенно скажу вам, думаю я, что изгаженного вконец
уж не склеишь и
не поправишь.
— Женни! Женни! — кричал снова вернувшийся с крыльца смотритель. — Пошли кого-нибудь… да и послать-то некого… Ну, сама сходи скорее к Никону Родивонычу в лавку, возьми вина… разного вина и получше: каркавелло, хересу, кагору бутылочки две и
того… полушампанского… Или, черт знает
уж, возьми шампанского. Да сыру, сыру, пожалуйста, возьми. Они сыр любят. Возьми швейцарского, а
не голландского, хорошего, поноздреватее который бери, да чтобы слезы в ноздрях-то были. С слезой, непременно с слезой.
— Преподаванием? О нет! Там
уже некогда.
То неделю нужно править, а там архиерейское служение. Нет, там
уж не до
того.
Можно полагать, что вывод этот
не лишен своей доли основательности, потому что если бы его можно было опровергнуть на основании общих данных,
то уж это давно
не преминули бы сделать наши ученые.
Этот план очень огорчал Марью Михайловну Райнер и, несмотря на
то, что крутой Ульрих, видя страдания жены, год от году откладывал свое переселение, но
тем не менее все это терзало Марью Михайловну. Она была далеко
не прочь съездить в Швейцарию и познакомиться с родными мужа, но совсем туда переселиться, с
тем чтобы
уже никогда более
не видать России, она ни за что
не хотела. Одна мысль об этом повергала ее в отчаяние. Марья Михайловна любила родину так горячо и просто.
А между
тем революция кончилась; Марис и Фрейлиграт сидели за конторками у лондонских банкиров; Роберта Блюма
уже не было на свете, и старческие трепетания одряхлевшей немецкой Европы успокоились под усмиряющие песни публицистов и философов 1850 года. Все было тихо, и германские владельцы думали, что сделать с скудной складчиной, собранной на отстройку кельнской кафедры?
Революционные парижские кружки тоже
не нравились Райнеру. Еще он мог симпатизировать федеративным стремлениям чехов, но участие католического духовенства и аристократии в делах польской национальности отворачивало его от этих дел. Брошенные отцом семена презрения к папизму крепко разрослись в молодом Райнере, и он
не мог вообразить себе никакой роли в каком бы
то ни было участии с католическим попом. К
тому же, как
уже сказано, Райнер
не был почитателем принципа национальностей.
— О нет-с!
Уж этого вы
не говорите. Наш народ
не таков, да ему
не из-за чего нас выдавать. Наше начало
тем и верно,
тем несомненно верно, что мы стремимся к революции на совершенно ином принципе.
— Что! что! Этих мыслей мы
не понимаем? — закричал Бычков, давно
уже оравший во всю глотку. — Это мысль наша родная; мы с ней родились; ее сосали в материнском молоке. У нас правда по закону свята, принесли
ту правду наши деды через три реки на нашу землю. Еще Гагстгаузен это видел в нашем народе. Вы думаете там, в Польше, что он нам образец?.. Он нам тьфу! — Бычков плюнул и добавил: — вот что это он нам теперь значит.
— Что там спорить, — воскликнул Белоярцев: — дело всем известное, коли про
то уж песня поется; из песни слова
не выкинешь, — и, дернув рукою по струнам гитары, Белоярцев запел в голос «Ивушки...
Час был поздний, и стали прощаться. Кажется,
уж не из чего бы начаться новым спорам, но маркиза в два слова дошла с Бычковым до
того, что вместо прощанья Бычков кричал...
—
Не лучше ли бы,
уж если так,
то примкнуть к воскресным школам, — сказал Розанов.
— Да
уж если матери
не слушают,
то как же вы надеетесь, чтобы начальника послушались.
Розанов никак
не мог додумать, что это за штука, и теперь ему стали понятны слова Стрепетова; но как дело
уже было кончено,
то Розанов так это и бросил. Ему ужасно тяжело и неприятно было возвращаться к памятникам прошедшего, кипучего периода его московской жизни.
Когда всё собрались к Полиньке вечером, на другой день после этого происшествия, она
уже совсем поправилась, смеясь над своею вчерашнею истерикою и трусостью, говорила, что она теперь ничего
не боится, что ее испугало
не внезапное появление мужа, а
то, что он схватил и унес дитя.
— Ну, извините, я
уж не могу с вами и говорить после
того, что вы сказали при двух женщинах.
— Позвольте. Оставьте ей ребенка: девочка еще мала; ей ничего очень дурного
не могут сделать. Это вы
уж так увлекаетесь. Подождите полгода, год, и вам отдадут дитя с руками и с ногами. А так что же будет: дойдет ведь до
того, что очень может быть худо.
С Лизою Розанов в последний раз вовсе
не видался. Они
уж очень разбились, да к
тому же и там шла своя семейная драма, пятый акт которой читатель увидит в следующей главе.
— Она очень умная женщина, — говорила Варвара Ивановна о маркизе, — но у нее
уж ум за разум зашел; а мое правило просто: ты девушка, и повинуйся. А
то нынче они очень
уж сувки, да
не лувки.
Сказано
уже, что он один-одинешенек стоял среди пустынного, болотистого переулка и
не то уныло, а как-то озлобленно смотрел на окружающую его грязь и серые заборы.
— Тут все дело в узкости. Надо, чтоб
не было
узких забот только о себе или только о
тех, кого сама родила. Наши силы — достояние общественное, и терпеться должно только
то, что полезно, — опять поучал Белоярцев. — Задача в
том, чтоб всем равно было хорошо, а
не в
том, чтобы некоторым было отлично.
Несколько позже, когда я
уже успел освободиться из-под влияния
того предубеждения, которое развилось у меня относительно вас, — несколько позже, положив руку на сердце, я мог
уже беспристрастнее взглянуть на дело и, следовательно, быть строже и к самому себе; я пришел к
тому заключению, что выказывать свои личные желания относительно другого никто из нас
не вправе,
тем более если эти желания клонятся к удалению одного из членов.
— Да как же, матушка барышня. Я
уж не знаю, что мне с этими архаровцами и делать. Слов моих они
не слушают, драться с ними у меня силушки нет, а они всё тащат, всё тащат: кто что зацепит,
то и тащит. Придут будто навестить, чаи им ставь да в лавке колбасы на книжечку бери, а оглянешься — кто-нибудь какую вещь зацепил и тащит. Стану останавливать, мы, говорят, его спрашивали. А его что спрашивать! Он все равно что подаруй бесштанный. Как дитя малое, все у него бери.
Дела Дома шли по-старому,
то есть у большинства домашних граждан
не было никакой работы, и готовые деньги проживались с невозмутимым спокойствием, но зато спокойствие это было
уж истинно невозмутимое.
— А за
то, что нынче девки
не в моде. Право, посмотришь, свет-то навыворот пошел. Бывало, в домах ли где, в собраниях ли каких, видишь, все-то кавалеры с девушками, с барышнями, а барышни с кавалерами, и таково-то славно, таково-то весело и пристойно. Парка парку себе отыскивает. А нынче
уж нет! Все пошло как-то таранты на вон. Все мужчины, как идолы какие оглашенные, все только около замужних женщин так и вертятся, так и кривляются, как пауки; а
те тоже чи-чи-чи! да га-га-га! Сами на шею и вешаются.
— Нарочно чертов сын заховался, — отвечал Бачинский. — А здесь самое первое место для нас. Там сзади проехали одно болото, тут вот за хатою, с полверсты всего, — другое, а
уж тут справа идет такая трясина, что
не то что москаль, а и сам дьявол через нее
не переберется.