Неточные совпадения
— Своих, своих, —
отвечал,
не обращая большого внимания на этот оклик, Никитушка.
—
Не пущу, — задыхаясь, но решительно
ответил опять Арефьич. — Позови кого тебе надо к воротам, а
не езди.
Все глаза на этом бале были устремлены на ослепительную красавицу Бахареву; император прошел с нею полонез, наговорил любезностей ее старушке-матери,
не умевшей ничего
ответить государю от робости, и на другой день прислал молодой красавице великолепный букет в еще более великолепном порт-букете.
—
Не знаю, Агния Николаевна, —
отвечала девушка.
— Давно. Уж и
не помню когда, —
отвечала, смеясь, Феоктиста. — Три года уж.
—
Не хочется, —
отвечали обе девушки.
— Как вам сказать? —
отвечала Феоктиста с самым простодушным выражением на своем добром, хорошеньком личике. — Бывает, враг смущает человека, все по слабости по нашей. Тут ведь
не то, чтоб как со злости говорится что или делается.
Кого бы вы ни спросили о Помаде, какой он человек? — стар и мал
ответит только: «так, из поляков», и словно в этом «из поляков» высказывалось категорическое обвинение Помады в таком проступке, после которого о нем уж и говорить
не стоило.
— Да чем же вам более заниматься на гулянках, как
не злословием, —
отвечал доктор, пожимая мимоходом поданные ему руки. — Прошу вас, Петр Лукич, представить меня вашей дочери.
— Дома, —
ответила Женни, удивленная, кто бы мог о ней осведомляться в городе, в котором она никого
не знает.
— Право, я
не умею вам
отвечать на это, но думаю, что в известной мере возможно. Впрочем, вот у нас доктор знаток естественных наук.
— Барин вставши давно-с, чай в зале кушает, а барышни еще
не выходили, —
отвечал лакей.
— Я, право,
не знаю, —
отвечала она, — кто какое значение придает тому, что Лиза проехалась ко мне?
— То-то, вы кушайте по-нашему, по-русски, вплотную. У нас ведь
не то что в институте: «Дети! дети! чего вам? Картооофелллю, картооофффелллю» — пропищал, как-то весь сократившись, Бахарев, как бы подражая в этом рассказе какой-то директрисе, которая каждое утро спрашивала своих воспитанниц: «Дети, чего вам?» А дети ей всякое утро
отвечали хором: «Картофелю».
— Это вовсе
не похоже; никогда этого у нас
не было, — смеясь,
отвечала Бахареву Женни.
— Сердишься! ну, значит, ты неправ. А ты
не сердись-ка, ты дай вот я с тебя показание сниму и сейчас докажу тебе, что ты неправ. Хочешь ли и можешь ли
отвечать?
— Умные и честные люди, —
отвечала она, — таким вздорам
не поверят и поймут, что это сплетня, а о мнении глупых и дурных людей я никогда
не намерена заботиться.
—
Не знаю, —
отвечал Помада.
Я совершенно холодно
отвечала, что лакейские обязанности, по моему мнению, никому
не могут доставить особенной чести.
— А ничего, матушка, ваше превосходительство,
не значит, —
отвечал Розанов. — Семейное что-нибудь, разумеется, во что и входить-то со стороны, я думаю, нельзя. Пословица говорится: «свои собаки грызутся, а чужие под стол». О здоровье своем
не извольте беспокоиться: начнется изжога — магнезии кусочек скушайте, и пройдет, а нам туда прикажите теперь прислать бульонцу да кусочек мяса.
—
Не беспокойся, умница, —
отвечала Абрамовна, отворачиваясь искать чего-то неположенного.
—
Не спится, Петруха, — растерянно
отвечал старик.
«Говорят, — думала она, стараясь уснуть, — говорят, нельзя определить момента, когда и отчего чувство зарождается, — а можно ли определить, когда и отчего оно гаснет? Приходит… уходит. Дружба придет, а потом уйдет. Всякая привязанность также: придет… уйдет…
не удержишь. Одна любовь!.. та уж…» — «придет и уйдет», —
отвечал утомленный мозг, решая последний вопрос вовсе
не так, как его хотело решить девичье сердце Женни.
Не говоря о докторе, Вязмитинов больше всех прочих
отвечал симпатиям Женни. В нем ей нравилась скромность, спокойствие воззрений на жизнь и сердечное сожаление о людях, лишних на пиру жизни, и о людях, ворующих пироги с жизненного пира.
— Да что им, матушка, делать-то, как
не зубоскалить, —
отвечала рассерженная старуха.
— О да! Всемерно так: все стушуемся, сгладимся и будем одного поля ягода.
Не знаю, Николай Степанович, что на это
ответит Гегель, а по-моему, нелепо это,
не меньше теории крайнего национального обособления.
— Ну, что еще выдумаете! Что тут о философии. Говоря о философии-то, я уж тоже позайму у Николая Степановича гегелевской ереси да гегелевскими словами
отвечу вам, что философия невозможна там, где жизнь поглощена вседневными нуждами. Зри речь ученого мужа Гегеля, произнесенную в Берлине, если
не ошибаюсь, осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года. Так, Николай Степанович?
— Да
не публично этих дел и
не делают, — спокойно
отвечала игуменья.
— О-о! он очень здоров, ему это ничего
не значит, —
отвечала Розанова тем же нежным голосом, но с особым оттенком.
—
Не знаю, —
ответила Лиза и ушла в свою комнату.
— На мужа, батюшка, барину жалобу произносила. Что же хорошей даме и делать, как
не на мужа жаловаться? —
отвечала старуха.
— Еще
не готов обед, папа; рано еще, —
отвечала Женни, ставя торопливо свою чашку.
— Да, покидаю, покидаю. Линия такая подошла, ваше превосходительство, —
отвечал дьякон с развязностью русского человека перед сильным лицом, которое вследствие особых обстоятельств отныне уже
не может попробовать на нем свои силы.
— Это тоцно, —
ответил Сафьянос,
не понимающий, что он говорит и что за странное такое обращение допускает с собою.
— Отстань,
не могу я пить ничего, —
отвечал Розанов.
— Ни, братику, жадной
не маю, —
отвечал доктор.
— Да
не знаю еще, зачем искать-то? —
ответил доктор. — Может быть, в Петербург придется ехать.
А то отправятся доктор с Араповым гулять ночью и долго бродят бог знает где, по пустынным улицам,
не боясь ни ночных воров, ни усталости. Арапов все идет тихо и вдруг, ни с того ни с сего, сделает доктору такой вопрос, что тот
не знает, что и
ответить, и еще более убеждается, что правленье корректур
не составляет главной заботы Арапова.
— Ничего
не понимаю, —
отвечал доктор.
— Я болтлив никогда
не был, —
отвечал доктор.
— Лодочники
не спрашивали рыбака Телля, зачем он ведет с собою своего сына, — сурово
отвечал пастор, и лодка отчалила от Люцерна к Швицу.
— Да, моя мать
не умеет говорить иначе, —
отвечало дитя.
— А я
не желал бы этого, —
отвечал муж.
— «Озеро еще может смилостивиться, а цезарский фогт никогда
не смилуется», —
отвечает охотник, отталкивая лодку, и челнок с двумя седоками то нырнет на свинцовых волнах озера, то снова мелькнет на белом гребне.
Личные симпатии Райнера влекли его к социалистам. Их теория сильно
отвечала его поэтическим стремлениям. Поборников национальной независимости он уважал за проявляемые ими силу и настойчивость и даже желал им успеха; но к их планам
не лежало его сердце. Никакого обособления он
не признавал нужным при разделе естественных прав человеческого рода.
— Да, теперь в начале восьмой; раньше восьми никто
не будет, —
отвечал скромно хозяин.
— Да, я мельком видел господина Розанова и, виноват,
не узнал его с первого раза, —
отвечал Райнер.
— Ничего, значит, народ
не думает, —
ответил Белоярцев, который незадолго перед этим вошел с Завулоновым и сел в гостиной, потому что в зале человек начал приготовлять закуску. — Думает теперича он, как ему что ни в самом что ни есть наилучшем виде соседа поприжать.
— Я никогда
не пью и
не могу пить, — спокойно
отвечал Райнер.
— И песен тоже
не люблю, —
ответил, мешаясь, застенчивый в подобных случаях Райнер.
Неточные совпадения
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка, еще
не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах и альбомах, вполовину на хлопотах в своей кладовой и девичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщеславие. Берет иногда власть над мужем потому только, что тот
не находится, что
отвечать ей; но власть эта распространяется только на мелочи и состоит в выговорах и насмешках. Она четыре раза переодевается в разные платья в продолжение пьесы.
Не так ли, благодетели?» // — Так! —
отвечали странники, // А про себя подумали: // «Колом сбивал их, что ли, ты // Молиться в барский дом?..» // «Зато, скажу
не хвастая, // Любил меня мужик!
Впопад ли я
ответила — //
Не знаю… Мука смертная // Под сердце подошла… // Очнулась я, молодчики, // В богатой, светлой горнице. // Под пологом лежу; // Против меня — кормилица, // Нарядная, в кокошнике, // С ребеночком сидит: // «Чье дитятко, красавица?» // — Твое! — Поцаловала я // Рожоное дитя…
Влас
отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, //
Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) //
Не в шутку,
не за денежки, //
Не три-четыре месяца, // А целый век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
Ты дай нам слово верное // На нашу речь мужицкую // Без смеху и без хитрости, // По совести, по разуму, // По правде
отвечать, //
Не то с своей заботушкой // К другому мы пойдем…»