Неточные совпадения
— Носи ее,
как ребеночка малого, — говорила старуха, закрывая упавшую в тарантас девушку, села
сама впереди против барышень под фордеком и крикнула: — С Богом, Никитушка.
— А тетенька-то
как обрадовались: на крыльцо уж вышли встречать, ожидают вас. У нас завтра престол, владыко будут
сами служить; закуска будет, и мирские из города будут, — трещала девушка скороговоркою.
— Этой науки, кажется, не ты одна не знаешь. По-моему, жить надо
как живется; меньше говорить, да больше делать, и еще больше думать; не быть эгоисткой, не выкраивать из всего только одно свое положение, не обращая внимания на обрезки, да, главное дело, не лгать ни себе, ни людям. Первое дело не лгать. Людям ложь вредна, а себе еще вреднее. Станешь лгать себе, так всех обманешь и
сама обманешься.
— Ну,
какой есть, —
сама выбрала.
Двух лет еще нет,
как ее братец вот тут же, на этом
самом месте, все развивал мне ваши идеи новые.
А монахиня опять заворочалась в накрахмаленных вещах и одевала Женни в то же
самое время,
как Абрамовна снаряжала Лизу.
—
Как вам сказать? — отвечала Феоктиста с
самым простодушным выражением на своем добром, хорошеньком личике. — Бывает, враг смущает человека, все по слабости по нашей. Тут ведь не то, чтоб
как со злости говорится что или делается.
Ну,
как там, Бог
сам знает,
как это сделалось, только этот купеческий сын Естифей Ефимыч вздумал ко мне присвататься.
— Известно
как замужем.
Сама хорошо себя ведешь, так и тебе хорошо. Я ж мужа почитала, и он меня жалел. Только свекровь очень уж строгая была. Страсть
какие они были суровые.
Деревня вытянута по обе стороны реки, и
как раз против сада Бахаревых, доходящего до
самого берега, через реку есть мост.
Верстовой столб представляется великаном и совсем
как будто идет,
как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же
самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
Эта голова составляет
самую резкую особенность всей фигуры Юстина Помады: она у него постоянно
как будто падает и в этом падении тянет его то в ту, то в другую сторону, без всякого на то соизволения ее владельца.
У
самого моста, где кончался спуск, общество нагнало тарантас, возле которого стояла Марина Абрамовна, глядя,
как Никитушка отцеплял от колеса тормоз, прилаженный еще по допотопному манеру.
Как только кандидат Юстин Помада пришел в состояние, в котором был способен сознать, что в
самом деле в жизни бывают неожиданные и довольно странные случаи, он отодвинулся от мокрой сваи и хотел идти к берегу, но жестокая боль в плече и в боку тотчас же остановила его.
И точно, «тем временем» подвернулась вот
какая оказия. Встретил Помаду на улице тот
самый инспектор, который так часто сажал его в карцер за прорванный под мышками сюртук, да и говорит...
На третьи сутки, в то
самое время,
как Егор Николаевич Бахарев, восседая за прощальным завтраком, по случаю отъезда Женни Гловацкой и ее отца в уездный городок, вспомнил о Помаде, Помада в первый раз пришел в себя, открыл глаза, повел ими по комнате и, посмотрев на костоправку, заснул снова. До вечера он спал спокойно и вечером, снова проснувшись, попросил чаю.
Вот тоже доктор у нас есть, Розанов, человек со странностями и даже не без резкостей, но и у этого
самые резкости-то как-то затрудняюсь, право,
как бы тебе выразить это… ну, только именно резки, только выказывают прямоту и горячность его натуры, а вовсе не стремятся смять, уничтожить, стереть человека.
Бывало, что ни читаешь, все это находишь так в порядке вещей и
сам понимаешь, и с другим станешь говорить, и другой одинаково понимает, а теперь иной раз читаешь этакую там статейку или практическую заметку
какую и чувствуешь и сознаешь, что давно бы должна быть такая заметка, а как-то, бог его знает…
Точно, — я
сам знаю, что в Европе существует гласность, и понимаю, что она должна существовать, даже… между нами говоря… (смотритель оглянулся на обе стороны и добавил, понизив голос) я
сам несколько раз «Колокол» читал, и не без удовольствия, скажу вам, читал; но у нас-то, на родной-то земле,
как же это, думаю?
«В
самом деле,
как здесь скучно!» — подумала Женни, поправив бретели своего платья, и стала смотреть в открытое окно, из которого было видно колосистое поле буревшей ржи.
— Однако
какие там странные вещи, в
самом деле, творятся, папа, — говорила Женни, снимая у себя в комнате шляпку.
«Вон, мол, дуру-то
как обделали», да и
сами того же на других, тебе подобных овцах, искать станут.
Как это ты, в
самом деле, опустился, Егор, что не умеешь ты различить паву по перьям.
— Что врать!
Сам сто раз сознавался, то в Катеньку, то в Машеньку, то в Сашеньку, а уж вечно врезавшись… То есть ведь такой козел сладострастный, что и вообразить невозможно. Вспыхнет
как порох от каждого женского платья, и пошел идеализировать. А корень всех этих привязанностей совсем сидит не в уважении.
— А тебе из
какого? Из
самого высокого?
— Что бы это такое значило? — прошептал, наклоняясь к
самому уху доктора, Помада, тоже снявший свои сапоги и подкравшийся к Розанову совершенно неслышными шагами,
как кот из хрустальной лавки.
Когда люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что здесь живет совет и любовь, а когда эти люди знакомились с
самими хозяевами, то уже они не только чувствовали витающее здесь согласие, но
как бы созерцали олицетворение этого совета и любви в старике и его жене. Теперь люди чувствовали то же
самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни, украшая собою тихую, предзакатную вечерню старика, умела всех приобщить к своему чистому празднеству, ввести в свою безмятежную сферу.
С приездом Женни здесь все пошло жить. Ожил и помолодел
сам старик, сильнее зацвел старый жасмин, обрезанный и подвязанный молодыми ручками; повеселела кухарка Пелагея, имевшая теперь возможность совещаться о соленьях и вареньях, и повеселели
самые стены комнаты, заслышав легкие шаги грациозной Женни и ее тихий, симпатичный голосок, которым она, оставаясь одна, иногда безотчетно пела для себя: «Когда б он знал,
как пламенной душою» или «Ты скоро меня позабудешь, а я не забуду тебя».
— У нас теперь, — хвастался мещанин заезжему человеку, — есть купец Никон Родионович, Масленников прозывается, вот так человек! Что ты хочешь, сейчас он с тобою может сделать; хочешь, в острог тебя посадить — посадит; хочешь, плетюганами отшлепать или так в полицы розгам отодрать, — тоже сичас он тебя отдерет. Два слова городничему повелит или записочку напишет, а ты ее, эту записочку, только представишь, — сичас тебя в
самом лучшем виде отделают. Вот
какого себе человека имеем!
На другой же день по приезде Женни он явился под руку с своей Лурлеей и отрекомендовал ее
как девицу, с которой можно говорить и рассуждать обо всем
самой просвещенной девице.
А когда бархатная поверхность этого луга мало-помалу серела, клочилась и росла, деревня вовсе исчезала, и только длинные журавли ее колодцев медленно и важно,
как бы по собственному произволу, то поднимали, то опускали свои шеи, точно и в
самом деле были настоящие журавли, живые, вольные птицы божьи, которых не гнет за нос к земле веревка, привязанная человеком.
За обед Помада сел,
как семьянин. И за столом и после стола до
самой ночи он чего-то постоянно тревожился, бросался и суетливо оглядывался, чем бы и
как услужить Лизе. То он наливал ей воды, то подавал скамейку или,
как только она сходила с одного места и садилась на другое, он переносил за нею ее платок, книгу и костяной ножик.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень добрый человек, но не герой, точно так же,
как не злодей; что она для него дороже всего на свете и что потому она станет жить только таким образом, чтобы заплатить старику
самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
— Доктор! — сказала Лиза, став после чаю у одного окна. —
Какие выводы делаете вы из вашей вчерашней истории и вообще из всего того, что вы встречаете в вашей жизни, кажется, очень богатой
самыми разнообразными столкновениями? Я все думала об этом и желаю, чтобы вы мне ответили, потому что меня это очень занимает.
Какие этой порой бывают ночи прелестные, нельзя рассказать тому, кто не видал их или, видевши, не чувствовал крепкого, могучего и обаятельного их влияния. В эти ночи, когда под ногою хрустит беленькая слюда, раскинутая по черным талинам, нельзя размышлять ни о грозном часе последнего расчета с жизнью, ни о ловком обходе подводных камней моря житейского. Даже
сама досужая старушка-нужда забывается легким сном, и не слышно ее ворчливых соображений насчет завтрашнего дня.
Зарницын, единственный сын мелкопоместной дворянской вдовы, был человек другого сорта. Он жил в одной просторной комнате с
самым странным убранством, которое всячески давало посетителю чувствовать, что квартирант вчера приехал, а завтра непременно очень далеко выедет. Даже большой стенной ковер, составлявший одну из непоследних «шикозностей» Зарницына, висел микось-накось,
как будто его здесь не стоило прибивать поровнее и покрепче, потому что владелец его скоро вон выедет.
— Як вам приехала
как к предводителю… Меня некому защитить от оскорблений… У меня никого нет, и я все должна терпеть… но я пойду всюду, а не позволю… я пойду пешком в Петербург, я скажу
самому государю…
— Фуй! С чего это вы взяли?
Как будто это пошлое событие
само по себе имеет такую важность…
—
Какой вы вздор говорите, доктор! Вы
сами себе первый враг.
Ревизор не пришел ни к
какой определенной догадке, потому что он не надевал мундира со дня своего выезда из университетского города и в день своего отъезда таскался в этом мундире по
самым различным местам.
— В
самом деле, я как-то ничего не замечал, — начал он,
как бы разговаривая
сам с собою. — Я видел только себя, и ни до кого остальных мне не было дела.
Даже в такие зимы, когда овес в Москве бывал по два с полтиной за куль, наверно никому не удавалось нанять извозчика в Лефортово дешевле,
как за тридцать копеек. В Москве уж как-то укрепилось такое убеждение, что Лефортово есть
самое дальнее место отовсюду.
Дарью Афанасьевну очень огорчала такая каторжная жизнь мужа. Она часто любила помечтать,
как бы им выбиться из этой проклятой должности, а
сам Нечай даже ни о чем не мечтал. Он вез
как ломовая лошадь, которая, шатаясь и дрожа, вытягивает воз из одного весеннего зажора, для того чтобы попасть с ним в другой, потому что свернуть в сторону некуда.
То Арапов ругает на чем свет стоит все существующее, но ругает не так,
как ругал иногда Зарницын, по-фатски, и не так,
как ругал
сам Розанов, с сознанием какой-то неотразимой необходимости оставаться весь век в пассивной роли, — Арапов ругался яростно, с пеною у рта, с сжатыми кулаками и с искрами неумолимой мести в глазах, наливавшихся кровью; то он ходит по целым дням, понурив голову, и только по временам у него вырываются бессвязные, но грозные слова, за которыми слышатся таинственные планы мировых переворотов; то он начнет расспрашивать Розанова о провинции, о духе народа, о настроении высшего общества, и расспрашивает придирчиво, до мельчайших подробностей, внимательно вслушиваясь в каждое слово и стараясь всему придать смысл и значение.
—
Как же? Кому же до нас дело,
как не нам
самим?
Домик Райнера,
как и все почти швейцарские домики, был построен в два этажа и местился у
самого подножия высокой горы, на небольшом зеленом уступе, выходившем плоскою косою в один из неглубоких заливцев Фирвальдштетского озера. Нижний этаж, сложенный из серого камня, был занят службами, и тут же было помещение для скота; во втором этаже, обшитом вычурною тесовою резьбою, были жилые комнаты, и наверху мостился еще небольшой мезонин в два окна, обнесенный узорчатою галереею.
Арапов был не в духе. Его что-то расстроило с
самого утра, и к тому же он,
как человек очень нервный, был весьма чувствителен к атмосферным влияниям.
—
Как же вы жалеете их? Нужно же кому-нибудь гибнуть за общее дело. Вы же
сами сражались ведь за свободу.
— Ничего, значит, народ не думает, — ответил Белоярцев, который незадолго перед этим вошел с Завулоновым и сел в гостиной, потому что в зале человек начал приготовлять закуску. — Думает теперича он,
как ему что ни в
самом что ни есть наилучшем виде соседа поприжать.
Как праотец, изгнанный из рая, вышел из ворот маркизиного дома Пархоменко на улицу и, увидев на балконе маркизино общество,
самым твердым голосом сторговал за пятиалтынный извозчика в гостиницу Шевалдышева. Когда успокоившаяся маркиза возвратилась и села на свой пружинный трон, Бычков ткнул человек трех в ребра и подступил к ней с словами...