Неточные совпадения
—
Что мне делается? Живу, Богу молюсь
да хлеб жую. Как вы
там живете?
А я тебе повторяю,
что все это орудует любовь,
да не та любовь,
что вы
там сочиняете,
да основываете на высоких-то нравственных качествах любимого предмета, а это наша, русская, каторжная, зазнобистая любва, та любва, про которую эти адски-мучительные песни поются, за которую и душатся, и режутся, и не рассуждают по-вашему.
— Ну, ты, Помада, грей вино,
да хлопочи о помещении для Лизаветы Егоровны. Вам теперь прежде всего нужно тепло
да покой, а
там увидим,
что будет. Только здесь, в нетопленом доме, вам ночевать нельзя.
Но потом опять пришло мне на мысль,
что и
там сахар, хоть и в другом роде,
да и отец, пожалуй, упрется, не пустит, а тут покачаловский мужик Сергей едет.
— Ну,
что еще выдумаете!
Что тут о философии. Говоря о философии-то, я уж тоже позайму у Николая Степановича гегелевской ереси
да гегелевскими словами отвечу вам,
что философия невозможна
там, где жизнь поглощена вседневными нуждами. Зри речь ученого мужа Гегеля, произнесенную в Берлине, если не ошибаюсь, осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года. Так, Николай Степанович?
— Вы всё драматических этюдов отыскиваете, — продолжал он. — Влезьте вон в сердце наемщику-рекруту,
да и посмотрите,
что там порою делается. В простой, несложной жизни, разумеется, борьба проста, и видны только одни конечные проявления, входящие в область уголовного дела, но это совсем не значит,
что в жизни вовсе нет драмы.
—
Да, любопытен бы я был, как выражается Саренко, видеть,
что там теперь сотворится в Москве? — произнес с улыбкою Вязмитинов.
— Это он тебе не про революцию ли про свою нагородыв? Слухай его! Ему только и дела,
что побрехеньки свои распускать. Знаю я сию революцию-то с московьскими панычами: пугу покажи им, так геть, геть — наче зайцы драпнут. Ты, можэ, чому и справди повирив? Плюнь
да перекрестысь. Се мара. Нехай воны на сели дурят, где люди прусты, а мы бачимо на
чем свинья хвост носит. Это, можэ, у вас
там на провинцыи так зараз и виру дают…
— А у вас
что?
Что там у вас? Гггааа! ни одного человека путного не было, нет и не будет. Не будет, не будет! — кричала она, доходя до истерики. — Не будет потому,
что ваш воздух и болота не годятся для русской груди… И вы… (маркиза задохнулась) вы смеете говорить о наших людях, и мы вас слушаем, а у вас нет терпимости к чужим мнениям; у вас Марат — бог; золото, чины, золото, золото
да разврат — вот ваши боги.
Впрочем, Белоярцев тем и отличался,
что никогда не вмешивался ни в какой разговор, ни в какой серьезный спор, вечно отходя от них своим художественным направлением. Он с мужчинами или сквернословил, или пел, и только иногда развязывал язык с женщинами
да и то
там, где над его словами не предвиделось серьезного контроля.
—
Да так, у нашего частного майора именинишки были, так
там его сынок рассуждал. «Никакой, говорит, веры не надо. Еще, говорит, лютареву ересь одну кое время можно попотерпеть, а то, говорит, не надыть никакой». Так вот ты и говори: не то
что нашу, а и вашу-то, новую, и тое под сокрытие хотят, — добавил, смеясь, Канунников. — Под лютареву ересь теперича всех произведут.
— К воскресным школам! Нет, нам надо дело делать, а они частенько
там… Нет, мы сами по себе. Вы только идите со мною к Беку, чтоб не заподозрил,
что это я один варганю. А со временем я вам дам за то кафедру судебной медицины в моей академии. Только нет, — продолжал он, махнув весело рукою, — вы неисправимы. Бегучий господин. Долго не посидите на одном месте. Провинция
да идеализм загубили вас.
«Ну
что ж, — думал он, — ну я здесь, а они
там;
что ж тут прочного и хорошего. Конечно, все это лучше,
чем быть вместе и жить черт знает как, а все же и так мало проку. Все другом пустота какая-то… несносная пустота. Ничего, таки решительно ничего впереди, кроме труда, труда и труда из-за одного насущного хлеба. Ребенок?..
Да бог его знает,
что и из него выйдет при такой обстановке», — думал доктор, засыпая.
Розанов — вспомнил Нечаев, но это опять не подходило:
там теснота и дети,
да и снова Ольга Александровна может сразу выкинуть колено, которое развернет перед чужими людьми то,
что Розанов всегда старался тщательно скрывать и маскировать.
—
Да… инициатива, это так… но место это все-таки выходит в восьмом классе, —
что же я получу на нем? Мне нужен класс, дорога. Нет, ты лучше проси о том месте. Пускай оно
там и пустое,
да оно в седьмом классе, — это важно, если меня с моим чинишком допустят к исправлению этой должности.
— Ну как же, важное блюдо на лопате твой писатель. Знаем мы их — теплые тоже ребята; ругай других больше, подумают, сам, мол, должно, всех умней. Нет, брат, нас с дороги этими сочинениями-то не сшибешь. Им
там сочиняй
да сочиняй, а тут
что устроил, так то и лучше того,
чем не было ничего. Я, знаешь, урывал время, все читал, а нонче ничего не хочу читать — осерчал.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет
там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет
там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а
там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в
чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж
там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому
что одно изъяснение с таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать,
что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись
там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны.
Да у нас в губернии, слава богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы берете ни за
что, даром,
да и не двенадцать, а пятнадцать,
да и не серебром, а всё синими ассигнациями.