Неточные совпадения
— Да ее покойница-мать.
Что это за ангел во плоти был!
Вот уж именно хорошее-то и Богу нужно.
— Ах, мать моя! Как? Ну,
вот одна выдумает,
что она страдалица, другая,
что она героиня, третья еще что-нибудь такое,
чего вовсе нет. Уверят себя в существовании несуществующего, да и пойдут чудеса творить, от которых бог знает сколько людей станут в несчастные положения.
Вот как твоя сестрица Зиночка.
— В
чем? А
вот в слабоязычии, в болтовне, в неумении скрыть от света своего горя и во всяком отсутствии желания помочь ему, исправить свою жизнь, сделать ее сносною и себе, и мужу.
— Нет, обиды чтоб так не было, а все, разумеется, за веру мою да за бедность сердились, все мужа, бывало, урекают,
что взял неровню; ну, а мне мужа жаль, я, бывало, и заплачу.
Вот из
чего было, все из моей дурости. — Жарко каково! — проговорила Феоктиста, откинув с плеча креповое покрывало.
А мне то это икры захочется, то рыбы соленой, да так захочется,
что вот просто душенька моя выходит.
— Нет, спаси, Господи, и помилуй! А все
вот за эту… за красоту-то,
что вы говорите. Не то, так то выдумают.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками,
что никак не хочется верить, будто есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома,
что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
— А ваши еще страннее и еще вреднее. Дуйте, дуйте ей, сударыня, в уши-то,
что она несчастная, ну и в самом деле увидите несчастную. Москва ведь от грошовой свечи сгорела. Вы
вот сегодня все выболтали уж, так и беретесь снова за старую песню.
Этой-то
вот травой
что можно сделать на свете!
— Нет, на
что выпускать? Да
вот позвольте вам, сударыня, презентовать на новоселье.
—
Вот теперь славно, — проговорила она, ставя в ноги пустое решето. — Хорошо,
что я взяла их.
Вот и Ипполит наш, и Звягина сын, и Ступин молодой — второй год приезжают такие мудреные,
что гляжу, гляжу на них, да и руки врозь.
А
вот эти господа хохочут, а доктор Розанов говорит: «Я, говорит, сейчас самого себя обличу,
что, получая сто сорок девять рублей годового жалованья, из коих половину удерживает инспектор управы, восполняю свой домашний бюджет четырьмястами шестьюдесятью рублями взяткообразно».
— Да
вот вам,
что значит школа-то, и не годитесь, и пронесут имя ваше яко зло, несмотря на то,
что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще навертывался на ваши уроки. И будет это скоро, гораздо прежде,
чем вы до моих лет доживете. В наше-то время отца моего учили,
что от трудов праведных не наживешь палат каменных, и мне то же твердили, да и мой сын видел, как я не мог отказываться от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось, пошло, и школа будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
— Уж и по обыкновению! Эх, Петр Лукич! Уж
вот на кого Бог-то, на того и добрые люди. Я, Евгения Петровна, позвольте, уж буду искать сегодня исключительно вашего внимания, уповая,
что свойственная человечеству злоба еще не успела достичь вашего сердца и вы, конечно, не найдете самоуслаждения допиливать меня,
чем занимается весь этот прекрасный город с своим уездом и даже с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
— А! видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори,
что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты мой! Как я о тебе соскучилась — сил моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе — не пускают. Папа приехал с поля, я села в его кабриолет покататься, да
вот и прикатила к тебе.
— Право, я не умею вам отвечать на это, но думаю,
что в известной мере возможно. Впрочем,
вот у нас доктор знаток естественных наук.
— А как же! Он сюда за мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником.
Вот вам и жизнь, и естественные, и всякие другие науки, — добавил он, глядя на Лизу. —
Что и знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
Если любите натуру, в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни мои просвещенные друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться, то
вот рассмотрите-ка,
что такое под черепом у Юстина Помады.
Говорю вам, это будет преинтересное занятие для вашей любознательности, далеко интереснейшее,
чем то, о котором возвещает мне приближение
вот этого проклятого колокольчика, которого, кажется, никто даже, кроме меня, и не слышит.
— Она ведь пять лет думать будет, прежде
чем скажет, — шутливо перебила Лиза, — а я
вот вам сразу отвечу,
что каждый из них лучше,
чем все те, которые в эти дни приезжали к нам и с которыми меня знакомили.
—
Что полно? не нравится?
Вот пожалуй-ка к маменьке. Она как проснулась, так сейчас о тебе спросить изволила: видеть тебя желает.
— Не бил, а так
вот пилил бы. Да ведь тебе
что ж это. Тебе это ничего. Ты будешь пешкою у мужа, и тебе это все равно будет, — будешь очень счастлива.
— Полноте,
что вам там дома с своим стариком делать? У нас
вот будет какой гусарчик Канивцов — чудо!
— Да
что тут за сцены! Велел тихо-спокойно запрячь карету, объявил рабе божией: «поезжай, мол, матушка, честью, а не поедешь, повезут поневоле»,
вот и вся недолга. И поедет, как увидит,
что с ней не шутки шутят, и с мужем из-за вздоров разъезжаться по пяти раз на год не станет. Тебя же еще будет благодарить и носа с прежними штуками в отцовский дом, срамница этакая, не покажет. — А Лиза как?
—
Чего? да разве ты не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой уж ты, брат, сердечкин, и я тебя не осуждаю. Тебе хочется любить, ты
вот распяться бы хотел за женщину, а никак это у тебя не выходит. Никто ни твоей любви, ни твоих жертв не принимает,
вот ты и ищешь все своих идеалов. Какое тут, черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
— И должен благодарить, потому
что эта идеальность тебя до добра не доведет. Так
вот и просидишь всю жизнь на меревском дворе, мечтая о любви и самоотвержении, которых на твое горе здесь принять-то некому.
— Сердишься! ну, значит, ты неправ. А ты не сердись-ка, ты дай
вот я с тебя показание сниму и сейчас докажу тебе,
что ты неправ. Хочешь ли и можешь ли отвечать?
А
вот почем, друг любезный, потум,
что она при тебе сапоги мои целовала, чтобы я забраковал этого Родиона в рекрутском присутствии, когда его привезли сдавать именно за то,
что он ей совком голову проломил.
—
Что высокий! Об нем никто не говорит, о высоком-то. А ты мне покажи пример такой на человеке развитом, из среднего класса, из того,
что вот считают бьющеюся, живою-то жилою русского общества. Покажи человека размышляющего. Одного человека такого покажи мне в таком положении.
— У нас теперь, — хвастался мещанин заезжему человеку, — есть купец Никон Родионович, Масленников прозывается,
вот так человек!
Что ты хочешь, сейчас он с тобою может сделать; хочешь, в острог тебя посадить — посадит; хочешь, плетюганами отшлепать или так в полицы розгам отодрать, — тоже сичас он тебя отдерет. Два слова городничему повелит или записочку напишет, а ты ее, эту записочку, только представишь, — сичас тебя в самом лучшем виде отделают.
Вот какого себе человека имеем!
—
Вот место замечательное, — начал он, положив перед Лизою книжку, и, указывая костяным ножом на открытую страницу, заслонив ладонью рот, читал через Лизино плечо: «В каждой цивилизованной стране число людей, занятых убыточными производствами или ничем не занятых, составляет, конечно, пропорцию более
чем в двадцать процентов сравнительно с числом хлебопашцев». Четыреста двадцать четвертая страница, — закончил он, закрывая книгу, которую Лиза тотчас же взяла у него и стала молча перелистывать.
— Я
вот хочу, Женни, веру переменить, чтобы не говеть никогда, — подмигнув глазом, сказала Лиза. — Правда,
что и ты это одобришь? Борис вон тоже согласен со мною: хотим в немцы идти.
Я ведь
вот вам сейчас могу рассказать, как у нас происходят фамилии, так вы и поймете,
что это может быть.
Баба ждет,
что вот, мол, муж сжалился надо мною, платок купил, а платок в воскресенье у солдатки на голове очутился.
Вы
вот говорите,
что у необразованных людей драматической борьбы нет.
Я вам говорила,
что я себя не пощажу,
вот вам и исполнение», да и упала тут же замертво.
—
Вот это всего вернее. Кто умеет жить, тот уставится во всякой рамке, а если б побольше было умелых, так и неумелые поняли бы,
что им делать.
Вот почему,
что бы со мною ни сталось в жизни, я никогда не стану укладывать ее на прокрустово ложе и надеюсь,
что зато мне не от
чего станет ни бежать, ни пятиться.
Положим, Юстину Помаде сдается,
что он в такую ночь
вот беспричинно хорошо себя чувствует, а еще кому-нибудь кажется,
что там вон по проталинкам сидят этакие гномики, обязанные веселить его сердце; а я думаю,
что мне хорошо потому,
что этот здоровый воздух сильнее гонит мою кровь, и все мы все-таки чувствуем эту прелесть.
— А
вот ведь я помню, как вы с доктором утверждали,
что этот Пархоменко глуп.
—
Что ж делать! — сказала она, выслушав первый раз отчаянный рассказ Женни. — Береги отца,
вот все,
что ты можешь сделать, а горем уж ничему не поможешь.
— Ну,
вот тебе и письмо, — посылай. Посмотрим,
что выйдет, — говорила игуменья, подавая брату совсем готовый конверт.
— А-у, — так
вот это
что!
—
Что выбрал, Евгения Петровна! Русский человек зачастую сапоги покупает осмотрительнее,
чем женится. А вы то скажите,
что ведь Розанов молод и для него возможны небезнадежные привязанности, а
вот сколько лет его знаем, в этом роде ничего похожего у него не было.
Вот с кровли тюрьмы падает человек и убивается на месте; кто-то рассказывает,
что у него отняли волов цезарские солдаты; кто-то говорит о старике, ослепленном пытальщиками.
— Да ведь
вот то-то и есть несчастье Польши,
что она России не знает и не понимает.
—
Вот этое
что правда, то правда, — подтвердил поляк, зная,
что уста его надежно декорированы усами, сквозь которые ничей глаз не заметит презрительно насмешливой улыбки.
— А! Так бы вы и сказали: я бы с вами и спорить не стал, — отозвался Бычков. — Народ с служащими русскими не говорит, а вы послушайте,
что народ говорит с нами.
Вот расспросите Белоярцева или Завулонова: они ходили по России, говорили с народом и знают,
что народ думает.
— Да гадости копаем, — отвечал так же шутливо кантонист. — Нет,
вот вам, Бычков, спасибо: пробрали вы нас. Я сейчас узнал по статейке,
что это ваша. Терпеть не могу этого белого либерализма: то есть черт знает,
что за гадость.