Неточные совпадения
Двух лет еще нет, как ее братец
вот тут
же, на этом самом месте, все развивал мне ваши идеи новые.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то
же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
— Да
вот вам, что значит школа-то, и не годитесь, и пронесут имя ваше яко зло, несмотря на то, что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще навертывался на ваши уроки. И будет это скоро, гораздо прежде, чем вы до моих лет доживете. В наше-то время отца моего учили, что от трудов праведных не наживешь палат каменных, и мне то
же твердили, да и мой сын видел, как я не мог отказываться от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось, пошло, и школа будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
— А как
же! Он сюда за мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником.
Вот вам и жизнь, и естественные, и всякие другие науки, — добавил он, глядя на Лизу. — Что и знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
— Ну
вот, говорят, институтки переменились! Всё те
же, и всё те
же у них песенки.
— Да что тут за сцены! Велел тихо-спокойно запрячь карету, объявил рабе божией: «поезжай, мол, матушка, честью, а не поедешь, повезут поневоле»,
вот и вся недолга. И поедет, как увидит, что с ней не шутки шутят, и с мужем из-за вздоров разъезжаться по пяти раз на год не станет. Тебя
же еще будет благодарить и носа с прежними штуками в отцовский дом, срамница этакая, не покажет. — А Лиза как?
—
Вот ты все толкуешь, сестра, о справедливости, а и сама тоже несправедлива. Сонечке там или Зиночке все в строку, даже гусаров. Ведь не выгонять
же молодых людей.
— Какая
же тут причина нужна? Мне очень хорошо теперь у себя дома; я занимаюсь —
вот и вся причина.
—
Вот место замечательное, — начал он, положив перед Лизою книжку, и, указывая костяным ножом на открытую страницу, заслонив ладонью рот, читал через Лизино плечо: «В каждой цивилизованной стране число людей, занятых убыточными производствами или ничем не занятых, составляет, конечно, пропорцию более чем в двадцать процентов сравнительно с числом хлебопашцев». Четыреста двадцать четвертая страница, — закончил он, закрывая книгу, которую Лиза тотчас
же взяла у него и стала молча перелистывать.
Я вам говорила, что я себя не пощажу,
вот вам и исполнение», да и упала тут
же замертво.
Вот и эти теории-то то
же самое прокрустово ложе.
Это возражение сильно не понравилось матери, двум дочерям и гостье, но зато Лиза взглянула на Помаду ободряющим и удивленным взглядом, в котором в одно и то
же время выражалось: «
вот как ты нынче!» и «валяй, брат, валяй их смелее».
—
Вот случай! — шептал кандидат, толкая Розанова. — Выпей
же хоть бокал за меня.
— Или кабинетные мумии, или шуты, — говорил он: — та
же фраза, та
же рисовка, и ничего более.
Вот поедемте в воскресенье к маркизе — там разный народ бывает, — увидите сами.
— Да гадости копаем, — отвечал так
же шутливо кантонист. — Нет,
вот вам, Бычков, спасибо: пробрали вы нас. Я сейчас узнал по статейке, что это ваша. Терпеть не могу этого белого либерализма: то есть черт знает, что за гадость.
— Да-с. Мы служащие у Ильи Артамоновича Нестерова, только Пармен Семенович над всеми делами надзирают, вроде как директора, а я часть имею; рыбными промыслами заведую. Вы пожалуйте ко мне как-нибудь,
вот вместе с господином Лобачевским пожалуйте. Я там
же в нестеровском доме живу. В контору пожалуйте. Спросите Андрияна Николаева: это я и есть Андриян Николаев.
—
Вот слово-то, — произнес сквозь смех Андриян Николаев. — Чего только это стоит? — и, смеясь
же, зашагал по переулку, увертываясь воротником лисьей шубы.
— Батюшки! Батюшки! Русью дух пахнет, и сам Гуфеланд наш здесь! — закричал знакомый голос, прежде чем Розанов успел снять калоши, и вслед за тем старик Бахарев обнял Розанова и стал тыкать его в лицо своими прокопченными усищами. — Ай да Дмитрий Петрович!
Вот уважил, голубчик, так уважил; пойдемте
же к нам наверх. Мы тут, на антресолях.
— Да как
же не верить-то-с? Шестой десяток с нею живу, как не верить? Жена не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне: все из моей аптечки пользуются.
Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек взял, как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек — ведь это не безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.
— Да еще бы вы с таким вздором приехали. Ведь охота
же, право, вам, Розанов, бог знает с кем якшаться. Дело бы делали. Я
вот вас запречь хочу.
— Но я не стану ее уважать, если она, сидя здесь
вот, например, вздумает здесь
же непременно отправлять все свои функции, а животные ведь ничьим сообществом не стесняются.
— Нет, вы прежде объясните мне, как, верно я говорю или нет? Или неправильно я рассуждаю? А! Ну какое вы об этом имеете расположение? Пущай вы и приезжий человек, а я
вот на вашу совесть пущаюсь. Ведь вы хоть и приезжий, а все
же ведь вы можете
же какое-нибудь рассуждение иметь.
— Да
вот в этом
же доме, — отвечала старуха, указывая на тот
же угрюмо смотрящий дом. — Рада будет моя-то, — продолжала она убеждающим тоном. — Поминали мы с ней про тебя не раз; сбили ведь ее: ох, разум наш, разум наш женский! Зайди, батюшка, утешь ты меня, старуху, поговори ты с ней! Может, она тебя в чем и послушает.
—
Вот, madame Каверина имела заработок, — рассуждал Белоярцев, — но она имела непредвиденные расходы по случаю болезни своего ребенка, и ей ассоциация тоже кредитует, так
же как и другим, которые еще не ориентировались в своем положении.
— Да кто лечит? Сулима наш прописывает.
Вот сейчас перед вашим приходом чуть с ним не подралась: рецепт прописал, да смотрю, свои осматки с ног скидает, а его новые сапожки надевает. Вам, говорит, пока вы больны, выходить некуда. А он молчит. Ну что
же это такое: последние сапожонки, и то у живого еще с ног волокут! Ведь это ж аспиды, а не люди.
— Не буду, — отвечала, улыбаясь, Агата, чувствуя, что у нее в самом деле в глазах все как-то начинало рябить и двоиться. — Вы думаете, что я в самом деле пятилетняя девочка: я могу делать то
же, что и все; я
вот беру еще стакан шампанского и выпиваю его.
Скажет ли кто-нибудь, что ему скучно, Белоярцев сейчас замечает: «Отчего
же мне не скучно?» У кого-нибудь живот заболит, — Белоярцев сейчас поучает: «Да, да, болит!
вот теперь и болит.
— Ну и что ж такое? — говорил Белоярцев в другом месте, защищая какого-то мелкого газетного сотрудника, побиваемого маленьким путейским офицером. — Можно и сто раз смешнее написать, но что
же в этом за цель? Он, например, написал: «свинья в ермолке», и смешно очень, а я напишу: «собака во фраке», и будет еще смешнее.
Вот вам и весь ваш Гоголь;
вот и весь его юмор!
— Да я
же, я,
вот видишь.
— Не надо, — тихо процедил сквозь зубы Помада и попробовал приподняться на локоть, но тотчас
же закусил губы и остался в прежнем положении. — Не могу, — сказал он и через две минуты с усилием добавил: —
вот где мы встретились с вами, Райнер! Ну, я при вас умру.
— Да
вот оттого
же, — зевая и смотря в сторону, отвечал тапер.
— Ну жена
же его, жена. Кучер его сейчас прибежал, говорит, в гостинице остановилась, а теперь к нему прибыла и
вот распорядилась, послала. Видно, наш атлас не идет от нас!
— С ней там опять была история почти в том
же роде, — начала, выдавливая слова, Мерева. — На моего внука рассердилась —
вот на него, — пояснила камергерша, указывая на золотушного гусара.
— Должна!
Вот опять должна! Я слышать не могу этого ненавистного слова: женщина должна. Отчего
же, я вас спрашиваю, мужчина не должен?
— Н-нну, иные и с этим веществом да никаких безобразных чудес не откалывали и из угла в угол не метались, — резонировал Вязмитинов. —
Вот моя жена была со всех сторон окружена самыми эмансипированными подругами, а не забывала
же своего долга и не увлекалась.