Неточные совпадения
— Ну, отпрягши-то, приходи ко мне на кухню; я тебя велю чайком попоить; вечером сходи в город в баню с дорожки; а завтра пироги
будут. Прощай пока, управляйся, а потом придешь рассказать, как ехалось. Татьяну
видел в Москве?
— Нет,
видите, — повернувшись лицом к Лизе и взяв ее за колено, начала сестра Феоктиста: — я ведь вот церковная, ну, понимаете, православная, то
есть по нашему, по русскому закону крещена, ну только тятенька мой жили в нужде большой.
Кандидата уже не
было с ними.
Увидев бегущих стариков, он сам не выдержал и, не размышляя долго, во все лопатки ударился навстречу едущим.
Юстин Помада так и подпрыгнул. Не столько его обрадовало место, сколько нечаянность этого предложения, в которой он
видел давно ожидаемую им заботливость судьбы. Место
было точно хорошее: Помаде давали триста рублей, помещение, прислугу и все содержание у помещицы, вдовы камергера, Меревой. Он мигом собрался и «пошил» себе «цивильный» сюртук, «брюндели», пальто и отправился, как говорят в Харькове, в «Россию», в известное нам село Мерево.
— Маленькое! Это тебе так кажется после Москвы. Все такое же, как и
было. Ты смотри, смотри, вон судьи дом, вон бойницы за городом, где скот бьют, вон каланча. Каланча-то,
видишь желтую каланчу? Это над городническим домом.
— Да вот вам, что значит школа-то, и не годитесь, и пронесут имя ваше яко зло, несмотря на то, что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще навертывался на ваши уроки. И
будет это скоро, гораздо прежде, чем вы до моих лет доживете. В наше-то время отца моего учили, что от трудов праведных не наживешь палат каменных, и мне то же твердили, да и мой сын
видел, как я не мог отказываться от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось, пошло, и школа
будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
— А!
видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори, что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты мой! Как я о тебе соскучилась — сил моих не
было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе — не пускают. Папа приехал с поля, я села в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к тебе.
— Ну и что ж, ничего бы не
было, если бы и
видели.
— Да что тут за сцены! Велел тихо-спокойно запрячь карету, объявил рабе божией: «поезжай, мол, матушка, честью, а не поедешь, повезут поневоле», вот и вся недолга. И поедет, как
увидит, что с ней не шутки шутят, и с мужем из-за вздоров разъезжаться по пяти раз на год не станет. Тебя же еще
будет благодарить и носа с прежними штуками в отцовский дом, срамница этакая, не покажет. — А Лиза как?
— То-то хорошо. Скажи на ушко Ольге Сергеевне, — прибавила, смеясь, игуменья, — что если Лизу
будут обижать дома, то я ее к себе в монастырь возьму. Не смейся, не смейся, а скажи. Я без шуток говорю: если
увижу, что вы не хотите дать ей жить сообразно ее натуре, честное слово даю, что к себе увезу.
Она
видела, что у матери и сестер
есть предубеждение против всех ее прежних привязанностей, и писала Гловацкой: «Ты, Женька, не подумай, что я тебя разлюбила!
— Ну, ты, Помада, грей вино, да хлопочи о помещении для Лизаветы Егоровны. Вам теперь прежде всего нужно тепло да покой, а там
увидим, что
будет. Только здесь, в нетопленом доме, вам ночевать нельзя.
Женни, точно,
была рукодельница и штопала отцовские носки с бульшим удовольствием, чем исправникова дочь вязала бисерные кошельки и подставки к лампам и подсвечникам. Вообще она стала хозяйкой не для блезиру, а взялась за дело плотно, без шума, без треска, тихо, но так солидно, что и люди и старик-отец тотчас почувствовали, что в доме
есть настоящая хозяйка, которая все
видит и обо всех помнит.
Но все-таки нет никакого основания
видеть в этих людях виновников всей современной лжи, так же как нет основания винить их и в заводе шутов и дураков, ибо и шуты, и дураки под различными знаменами фигурировали всегда и
будут фигурировать до века.
Вся наша знакомая уездная молодежь немного размышляла о положении Лизы, но все
были очень рады ее переселению в Мерево. Надеялись беспрестанно
видеть ее у Гловацких, рассчитывали вместе читать, гулять, спорить и вообще разгонять, чем бог пошлет, утомительное semper idem [Однообразие (лат.).] уездной жизни.
Вязмитинова она очень уважала и не
видела в нем ни одной слабости, ни одного порока. В ее глазах это
был человек, каким, по ее мнению, следовало
быть человеку.
Была ярмарка; люди
видели, как он платок купил.
Жена
видит топор, да и думает: что же он так пошел, должно
быть, забыл; взяла топор, да и несет мужу.
— Да. Но, вот
видите, — вот старый наш спор и на сцену, — вещь ужасная, борьба страстей, любовь, ревность, убийство, все
есть, а драмы нет, — с многозначительной миной проговорил Зарницын.
— А им очень нужно ваше искусство и его условия. Вы говорите, что пришлось бы допустить побои на сцене, что ж, если таково дело, так и допускайте. Только если
увидят, что актер не больно бьет, так расхохочутся, А о борьбе-то не беспокойтесь; борьба
есть, только рассказать мы про ту борьбу не сумеем.
Приезжая дама
была очень молода и недурна собою. Лизе казалось, что она ее когда-то
видела и даже внимательно ее рассматривала, но где именно — этого она теперь никак не могла вспомнить.
— И еще… — сказала Лиза тихо и не смотря на доктора, — еще… не
пейте, Розанов. Работайте над собой, и вы об этом не пожалеете: все
будет, все придет, и новая жизнь, и чистые заботы, и новое счастье. Я меньше вас живу, но удивляюсь, как это вы можете не
видеть ничего впереди.
Но только во всем, что произошло около нас с тех пор, как вы дома, я не
вижу ничего, что
было бы из ряда вон.
— В самом деле, я как-то ничего не замечал, — начал он, как бы разговаривая сам с собою. — Я
видел только себя, и ни до кого остальных мне не
было дела.
— Да, любопытен бы я
был, как выражается Саренко,
видеть, что там теперь сотворится в Москве? — произнес с улыбкою Вязмитинов.
— Да так, я уж это
вижу. Как он вечером стал ласкать нашу Милочку, я сейчас увидала, что у него в жизни
есть большое несчастье.
— Ну, так вы его
увидите. В следующий четверг вечером пойдемте, я вас введу в одно общество, где
будут все свои.
Этот план очень огорчал Марью Михайловну Райнер и, несмотря на то, что крутой Ульрих,
видя страдания жены, год от году откладывал свое переселение, но тем не менее все это терзало Марью Михайловну. Она
была далеко не прочь съездить в Швейцарию и познакомиться с родными мужа, но совсем туда переселиться, с тем чтобы уже никогда более не видать России, она ни за что не хотела. Одна мысль об этом повергала ее в отчаяние. Марья Михайловна любила родину так горячо и просто.
«Я
был везде, — говорит он, — я
видел моего слепого отца, лежащего на чужой соломе и… я не заплакал.
Капитан
был человек крупный, телесный, нрава на вид мягкого, веселого и тоже на вид откровенного. Голос имел громкий, бакенбарды густейшие, нос толстый, глазки слащавые и что в его местности называется «очи пивные». Усы, закрывавшие его длинную верхнюю губу, не позволяли
видеть самую характерную черту его весьма незлого, но до крайности ненадежного лица. Лет ему
было под сорок.
Райнер говорил, что в Москве все ненадежные люди, что он ни в ком не
видит серьезной преданности и что, наконец, не знает даже, с чего начинать. Он рассказывал, что
был у многих из известных людей, но что все его приняли холодно и даже подозрительно.
Он
был похож на всех Малек-Аделей, которых «кафушки» начинают рисовать карандашами, а выпускные иллюминуют красками и
видят во сне крадущимися из-за штор полутемного дортуара.
— Так: что это за жидок, откуда он, что у него в носу? — черт его знает. Я и дел-то не
вижу, да если б они и
были, то это дела не жидовские.
— Господа! — крикнула она студентам, войдя в комнату сына. — Вы
видели, что
было с Сережей? За это я вам обязана: вчера
была сходка, а сегодня арестант. Прошу вас оставить мой дом.
— А где это вы
были? Я вас не видал за воротами. Я сидел в трактире, оттуда виднее. Я
видел, как вы вышли.
— Нет, брешешь! Семь пачек я сам знаю, что
есть, да что в них, в семи-то пачках? Черт ты! Антихрист ты, дьявол ты этакой; ты меня извести хочешь; ты думаешь, я не
вижу, чего ты хочешь, ворище ты треанафемский! — ругался в соседстве слепой.
— Мне
будет странно говорить вам, Александр Павлович, что я ведь сам опальный. Я без мала почти то же самое часто рассказываю. До студентской истории я верил в общественное сочувствие; а с тех пор я
вижу, что все это сочувствие
есть одна модная фраза.
— Это очень интересный опыт. Он у нас
будет производиться на одной частной квартире над кроликами. Ни одного ученого генерала не
будет. Хотите
видеть?
Жизнь Полиньки
была невыносима: ум ее словно присох, и она жила, не
видя никакого выхода из своего печального положения.
Случилось это таким образом: Лиза возвратила Розанову одну книгу, которую брала у него за несколько времени. Розанов, придя домой, стал перелистывать книгу и нечаянно нашел в ней листок почтовой бумаги, на котором рукою Бертольди с особенным тщанием
были написаны стишки. Розанов прочел сверху «Рай» и, не
видя здесь ничего секретного, стал читать далее...
Лиза
была тронута,
видя, что Помада, живучи за сотни верст, помнил только одну ее.
— Напрасно. Если бы вы вникли, так
увидели бы, что здесь
есть особая мысль.
Розанову показалось, что он когда-то
видел эту особу, и действительно он ее мельком
видел один раз на сокольницком гулянье и теперь узнал ее: это
был муж Полиньки Калистратовой.
Одевшись, Розанов вышел за драпировку и остолбенел: он подумал, что у него продолжаются галлюцинации. Он протер глаза и, несмотря на стоявший в комнате густой сумрак, ясно отличил лежащую на диване женскую фигуру. «Боже мой! неужто это
было не во сне? Неужто в самом деле здесь Полинька? И она
видела меня здесь!.. Это гостиница!» — припомнил он, взглянув на нумерную обстановку.
— Да не только нового приюта, а и новой жизни, Дмитрий Петрович, — говорила Полинька. — Теперь я ясно
вижу, что это
будет бесконечная глупая песенка, если вы не устроитесь как-нибудь умнее. Ребенка вам отдадут, в этом
будьте уверены. Некуда им деть его: это ведь дело нелегкое; а жену обеспечьте: откупитесь, наконец.
Я не знаю, как его взяли от матери, но я его
увидел первый раз, должно
быть, так в конце февраля; он тогда лежал на крылечке большой галереи и грелся.
Лиза опять взяла Молешота, но он уже не читался, и
видела Лиза сквозь опущенные веки, как по свалившемуся на пол «Учению о пище» шевелилась какая-то знакомая группа. Тут
были: няня, Женни, Розанов и вдруг мартовская ночь, а не комната с сальной обстановкой. В небе
поют жаворонки, Розанов говорит, что
Это
были пытальные, которые человек, пишущий эти строки,
видел назад тому лет около пяти, — пытальные, в которые не западал луч солнца.
Лиза оставалась неподвижною одна-одинешенька в своей комнате. Мертвая апатия, недовольство собою и всем окружающим, с усилием подавлять все это внутри себя, резко выражались на ее болезненном личике. Немного нужно
было иметь проницательности, чтобы, глядя на нее теперь, сразу
видеть, что она во многом обидно разочарована и ведет свою странную жизнь только потому, что твердо решилась не отставать от своих намерений — до последней возможности содействовать попытке избавиться от семейного деспотизма.
— Прекрасно-с, прекрасно, — говорил Белоярцев молоденькой девушке, — даже и таким образом я могу доказать вам, что никто не имеет права продать или купить землю. Пусть
будет по-вашему, но почитайте-ка внимательнее, и вы
увидите, что там оказано: «наследите землю», а не «продайте землю» или не «купите землю».