Неточные совпадения
Дело окончилось
тем,
что доноситель, проехав полтораста верст и немало израсходовав денег на поездку, возвратился домой
с внушением,
что благочинному следовало бы на месте словесно сделать внушение диакону, а не заводить кляуз из-за одного — и притом исключительного случая».
— Хорошо-то это, господа, пускай и хорошо: благочинному действительно не следовало «заводить кляуз из-за одного, и притом исключительного случая»; но случай случаю рознь, и
то,
что мы сейчас прочитали, приводит мне на память другой случай, донося о котором, благочинный поставил своего архиерея в гораздо большее затруднение, но, однако, и там дело сошло
с рук.
Так как дело это в своем месте весьма многим известно и главное лицо, в нем участвующее, до сих пор благополучно здравствует,
то вы должны меня извинить,
что я не буду указывать место действия
с большою точностию и стану избегать называть лица их настоящими именами.
И он открыл,
что именно, сколько копеек и в какой расходной статье им присчитано, и говорил он все это весело,
с открытою душою и
с полною надеждою на туго намотанное на шее полотенце; но тут-то и случилась самая непредвиденная неожиданность: Дукач, вместо
того чтобы побить племянника по шее, сказал...
Дукач помнил,
что ведь не обращал внимания он не только на простых людей, но не уважал и отцу Якову, а
с диаконом прямо один раз на гребле «бился» за
то,
что тот, едучи ему навстречу, не хотел
с дороги в грязь своротить.
Агап, разумеется, не считал этого за самый худший исход, какого он мог ожидать за свое неудачное посольство, и, закатясь
с дядиных глаз в корчму, успел рассказать бывшее так хорошо,
что через полчаса об этом знало все селение, и все, от мала до велика, радовались
тому,
что отец Яков «в книгах вычитал, як Дукачонку на роду писано остаться некрещеным».
И его действительно чуть не побили, к
чему, как он заметил, особенное стремление имел какой-то чужой человек, о котором Керасенку вдруг ни
с того ни
с сего вздумалось,
что это не кто иной, как
тот самый рогачевский дворянин, который подарил его жене склянку
с чертом и из-за которого у них
с женою перед самою свадьбою было объяснение, окончившееся условием, чтобы об этом человеке больше уже не разговаривать.
Керасивна, услыхав эти слова, даже побледнела; муж
с нею первый раз заговорил в таком гене, и она понимала,
что это настал в ее супружеской политике самый решительный момент, который во
что бы
то ни стало надо выиграть: или — все,
что она вела до сих пор
с такою ловкостью и настойчивостью, пропало бесследно и, пожалуй, еще обратится на ее жe голову.
А на самом деле ему лень было вставать и страх не хотелось идти на мороз из теплой хаты; но только и свинью ему было жалко, и он встал, накинул свитку и вышел за двери. Но тут и произошло
то неразгаданное событие, которое несомненнейшими доказательствами укрепило за Керасивною такую ведьмовскую славу,
что с сей поры всяк боялся Керасивну у себя в доме видеть, а не только в кумы ее звать, как это сдедал надменный Дукач.
— Эге! спасиби тебе на
том! Що же, хиба я така дурна, чи совсем нечувствительна, що ни в
чем толку не знаю? Нет, мне это лучше знать, що показывается, а що не показывается. Вот он, вот мой чоловик, у меня совсем близенько… вот я его и перекрещу: господи Иисусе, а вот и поцелую: и обниму и опять поцелую… Так добре нам вместе, а ты, недобрый потаскун, иди себе сам до своей жинки — не мешай нам спать и целоваться. Добра ничь — иди
с богом.
Предчувствия говорили недоброе и самому Дукачу; как он ни был крепок, а все-таки был доступен суеверному страху и — трусил. В самом деле,
с того ли или не
с того сталося, а буря, угрожавшая теперь кумовьям и ребенку, точно
с цепи сорвалась как раз в
то время, когда они выезжали за околицу. Но еще досаднее было,
что Дукачиха, которая весь свой век провела в раболепном безмолвии пород мужем, вдруг разомкнула свои молчаливые уста и заговорила...
И досадила этим Дукачиха мужу до
того,
что он, обругав ее, взял опять
с одного полка свою шапку, а
с другого ружье и вышел, чтобы убить зайца и бросить его в
ту могилу, в которую незадолго перед этим свалился, а жена его осталась выплакивать свое горе за припечком.
Огорченный и непривычным образом взволнованный казак в самом деле не знал, куда ему деться, но как у него уже сорвалось
с языка про зайца,
то он более машинально,
чем сознательно, очутился на гумне, куда бегали шкодливые зайцы; сел под овсяным скирдом и задумался.
Напоминаю вам,
что когда это дитя было подано матери
с груди Керасивны,
то Дукачиха «обрекла его богу».
Впрочем, случаи противления если и бывали,
то не часто, вероятно потому —
что «оброчные дети»
с самого измальства уже так и воспитывались, чтобы их дух и характер раскрывались в приспособительном настроении.
Особенно их расположило к нему еще
то,
что он был очень почтителен
с старой матерью и сейчас же, как приехал, спросил про свою «крестную», — хотя наверно слыхал,
что она была и такая, и сякая, и ведьма.
Это положило начало недружеству со стороны перегудинского попа к о. Савве, а тут произошел другой вредный случай; умер перегудинский прихожанин, богатый казак Оселедец, и, умирая, хотел завещать «копу рублей на велыкий дзвин»,
то есть на покупку большого колокола, но вдруг, поговорив перед самою смертью
с отцом Саввою, круто отменил свое намерение и ничего не назначил на велыкий дзвин, а призвал трех хороших хозяев и объявил,
что отдает им эту копу грошей
с завещанием употребить их на
ту «божу потребу, яку скаже пан-отец Савва».
Он в
той же деревянной маленькой церкви молился и божие слово читал, и его маленькая церковка ему
с людьми хоть порою тесна была, да зато перегудинскому попу в его каменном храме так было просторно,
что он чуть ли не сам-друг
с пономарем по всей церкви расхаживал и смотрел, как смело на амвон церковная мышь выбегала и опять под амвон пряталась.
И одному из
тех богочтителей, которые взялись за такой подвиг, посчастливилось: повстречал он старую Керасивну в безлюдном закоулке и сподобился так угостить ее
с одного приема,
что она тут же кувырнулась ничком и простонала...
Добрый отец Савва сейчас же на своей лошадке послал в Перегуды за своим порицателем — тамошним священником, и одного опасался,
что тот закобенится и не приедет; но опасение это было напрасно: перегудинский поп приехал, вошел к умирающей и оставался
с нею долго, долго; а потом вышел из хаты на крылечко, заложил дароносицу за пазуху и ну заливаться самым непристойным смехом. Так смеется, так смеется,
что и унять его нельзя, и люди смотрят на него и понять не могут: к
чему это статочно.
Да; и все это,
что я говорю, — есть великая правда, и
с тем я до благочинного еду, а вы если мне не верите, — идите все зараз до Керасихи, и поки она еще дышит, — я приказал ей под страшным заклятием, чтобы она вам все рассказала: кто есть таков сей чоловик, що вы зовете своим попом Саввою.
Пошло это все
с того,
что его покойный отец, старый Дукач, был очень лют: все его не любили и все боялись, и когда у него родился сын, никто не хотел идти в кумовья, чтобы хрестить это дытя.
И наказал мне Дукач одно,
что «смотри, говорит, як Агап человек глупый, он ничего сделать не сумеет,
то ты гляди, добре
с попом уладьтесь, щобы он,
чего боже борони, по якой ни есть злобе не дал хлопну якого имени не христианского, трудного, або московського.
Зато
с тех пор я уже и минуты покоя не знаю — мучусь,
что через меня все христианство на моем родном месте
с некрещеным попом в посмех отдается.
А народ тут и зашумел, пошли переговоры:
что это такое над нашим паном-отцом, да откудова и
с какой стати? И можно ли
тому быть, как говорит Керасиха? Статочное ли дело ведьме верить?
Те и рассказали. И так ни
с того ни
с сего, стоя у проруби, умно все по порядку сказали и опять дополнили,
что если архиерей им не оставит
того Савву,
то они «всей веры решатся».
Ну, тут хлопцы и поняли все, как хотели. И
с той поры живет рассказ, как маломочный Савва тихенько да гарненько оборудовал дело так,
что московський Никола со всей своей силою ни при
чем остался.
— Такий-то, — говорят, — наш Савко штуковатый, як подсилился,
то таке повыдумывал,
что всех
с толку сбил:
то от Писания покажет,
то от святых отец в нос сунет, так
что аж ни чого понять не можно. Бог его святый знае: чи он взаправду попа Савву у Керасивны за пазухою перекрестил, чи только так ловко все закароголыв, що и архиерею не раскрутить. А вышло все на добре. На
том ему и спасыби.
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Нет, этого уже невозможно выгнать: он говорит,
что в детстве мамка его ушибла, и
с тех пор от него отдает немного водкою.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь,
с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло!
Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в
чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга. За
что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь
с мужиками? Теперь не
те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шел было к вам, Антон Антонович,
с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра
тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали,
что Чептович
с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях и у
того и у другого.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (
С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и
с той стороны, и
с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.