— Э, до ста чертей, — сказал себе Керасенко, — или это я с отвычки горилки так славно наугощался у Пиднебеснихи, что мне черт знает что показывается; или это моя жинка пронюхала, что я про рогачевского шляхтича с нею хочу спорить, и вже успела на меня мару напустить? Люди мне уже не раз прежде говорили, что она у меня ведьма, да только я этого доглядеться не успел, а теперь… ишь, опять целуются, о… о… о… вот
опять и опять… А, стой же, я тебя подкараулю!
Неточные совпадения
Агап взял себе на ум эту науку,
и вот через год, когда дядя погнал его
опять в Нежин, он ушел без шапки, а вернулся
и с отчетом
и с шапкою, которой ни в каких расходах не значилось.
Надел на себя шапку, подошел к осколку зеркальца, вправленному в досточку, оклеенную яркою пестрою бумажкою, тряхнул седою головой
и опять говорит...
Волов
и всякой худобы много; а если этим бог накажет, — волы попбдают или что пожаром сгорит, так у него вволю
и земли
и лугов — все в порядке, все
опять снова уродится,
и он снова разбогатеет.
И когда Керасенко находился в таких размышлениях, ему вдруг показалось, что у него в сенях за дверью кто-то поцеловался. Он встрепенулся
и стал прислушиваться… слышит еще поцелуй
и еще,
и шепот,
и опять поцелуй.
И все как раз у самой у двери…
И он
опять застучал
и начал звать...
И все пристает, все пристает с этим; а та долго молчит — ничего не отвечает
и потом
опять отзовется...
— Эге! спасиби тебе на том! Що же, хиба я така дурна, чи совсем нечувствительна, що ни в чем толку не знаю? Нет, мне это лучше знать, що показывается, а що не показывается. Вот он, вот мой чоловик, у меня совсем близенько… вот я его
и перекрещу: господи Иисусе, а вот
и поцелую:
и обниму
и опять поцелую… Так добре нам вместе, а ты, недобрый потаскун, иди себе сам до своей жинки — не мешай нам спать
и целоваться. Добра ничь — иди с богом.
Пришел:
опять стучит,
опять зовет, н
опять та же история: нет-нет отзовется женский голос,
и все раз от раза с бульшим неудовольствием
и все в одном
и том же смысле...
Тяжело
и долго путаясь по снегу, он не раз останавливался, терял дорогу
и снова ее находил.
Опять шел, шел
и на что-то наткнулся, ощупал руками
и убедился, что то был деревянный крест — высокий, высокий деревянный крест, какие в Малороссии ставят при дорогах.
«Эге, — это я, значит, вышел из села! Надо же мне взять назад», — подумал Дукач
и повернул в другую сторону, но не сделал он
и трех шагов, как крест был
опять перед ним.
Казак постоял, перевел дух
и, оправясь, пошел на другую руку, но
и здесь крест
опять загородил ему дорогу.
«Что он, движется, что ли, передо мною, или еще что творится», —
и он начал разводить руками
и опять нащупал крест,
и еще один,
и другой возле.
И она пошла
опять вслух мечтать на эту тему, меж тем как Дукач все думал: где же в самом деле Агап? Куда он делся? Если они успели доехать до Перегуд прежде, чем разыгралась метель, то, конечно, они там переждали, пока метель улеглась, но в таком случае они должны были выехать, как только разъяснило,
и до сих пор могли быть дома.
И досадила этим Дукачиха мужу до того, что он, обругав ее, взял
опять с одного полка свою шапку, а с другого ружье
и вышел, чтобы убить зайца
и бросить его в ту могилу, в которую незадолго перед этим свалился, а жена его осталась выплакивать свое горе за припечком.
Ком попал по назначению
и рассыпался, но заяц не трогался — только в воздухе
опять что-то простонало.
Отбыв свое формальное покаяние, он после пяти лет отсутствия из дому пришел в Парипсы очень добрым стариком, всем повинился в своей гордости, у всех испросил себе прощение
и опять ушел в тот монастырь, где каялся по судебному решению,
и туда же снес свой казанок с рублевиками на молитвы «за три души».
Он в той же деревянной маленькой церкви молился
и божие слово читал,
и его маленькая церковка ему с людьми хоть порою тесна была, да зато перегудинскому попу в его каменном храме так было просторно, что он чуть ли не сам-друг с пономарем по всей церкви расхаживал
и смотрел, как смело на амвон церковная мышь выбегала
и опять под амвон пряталась.
Это таки
и была правда: старая Керасивна, давно оставившая все свои слабости, хоть
и жила честно
и богобоязненно, но к исповеди не ходила. Нy
и возродились
опять толки, что она ведьма
и что, может быть,
и вправду пан-отец Савва хорош «за ее помогой».
Но чуть перетащили ее домой
и прибежал к ней в перепуге отец Савва, она
опять передумала
и начала оттягивать...
Я ему дырочку над личиком прокопала — пусть дышит,
и опять поехали,
и опять ездили, ездили, видим, мы
опять все крутимся,
и нет нам во тьме никакого просвета, а кони куда знают, туда
и воротят.
И открыла
опять дытиночка, — оно такое живеньке, спит, а само тепленьке, даже снежок у него на лобике тает; я ему этой талой водицей на личике крест обвела
и проговорила: во имя отца, сына,
и крестик надела,
и пустились на божию волю, куда кони вывезут.
Это
опять было зимою
и опять было под вечер
и как раз около того же Николина или Саввина дня, когда Керасивна тридцать пять лет тому назад ездила из Парипсов в Перегуды крестить маленького Дукачева сына.
Те
и рассказали.
И так ни с того ни с сего, стоя у проруби, умно все по порядку сказали
и опять дополнили, что если архиерей им не оставит того Савву, то они «всей веры решатся».
Неточные совпадения
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… //
И ножку чувствую в руках; //
Опять кипит воображенье, //
Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, //
Опять тоска,
опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова
и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил //
Опять их в ящик
и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат
и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «
Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет
и мыслей,
и пера, //
И слез,
и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли
опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях
и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой,
и возвестил, что Наполеон есть антихрист
и держится на каменной цепи, за шестью стенами
и семью морями, но после разорвет цепь
и овладеет всем миром.
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни
опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан
и Петрушка обрадовались, как бог знает чему, освобожденью барина.