Неточные совпадения
«Ого! — подумал Керасенко, — это она еще меня хвалится выгнать, а в мою хату кого-то впустить
хочет… Ну уж этого
не будет».
— Нет, — сказал он, — ты поищи такого дурня в другом месте, а я
хочу лучше тебя дома припереть да спать лечь. Так оно надежнее
будет: тогда я и твоей мары
не испугаюсь.
И все казаки и казачки это внимали и находили, что это никак
не может
быть фальшь, потому что поцелуи
были настоящие, и притом из-за окна,
хотя не особенно внятно, а все-таки хорошо слышался мужской голос, который, по уверению Керасивны, принадлежал ее мужу.
— Ага; вот теперь понимаю, где я: это я попал на кладбище. Вон и огонек у нашего попа.
Не хотел ледачий пустить ко мне свою поповпу окрестить детину. Да и
не надо; только где же тут, у черта, должен
быть сторож Матвейко?
Тут Керасивна уже совсем оправилась и заговорила, что поп
было хотел назвать дитя Николою: «так, говорит, по церковной книге идет», только она его переспорила: «я сказала, да бог с ними, сии церковные книги: на що воны нам сдалися; а это
не можно, чтобы казачье дитя по-московськи Николою звалось».
Про рогачевского же дворянина
был даже такой слух, что он будто два раза показывался в Парипсах, но Керасивна на него и смотреть
не хотела.
Это положило начало недружеству со стороны перегудинского попа к о. Савве, а тут произошел другой вредный случай; умер перегудинский прихожанин, богатый казак Оселедец, и, умирая,
хотел завещать «копу рублей на велыкий дзвин», то
есть на покупку большого колокола, но вдруг, поговорив перед самою смертью с отцом Саввою, круто отменил свое намерение и ничего
не назначил на велыкий дзвин, а призвал трех хороших хозяев и объявил, что отдает им эту копу грошей с завещанием употребить их на ту «божу потребу, яку скаже пан-отец Савва».
И стало это перегудинскому попу, наконец, очень досадно, но он мог лютовать на своего парипсянского соседа, отца Савву, сколько
хотел, а вреда ему никакого сделать
не мог, потому что нечем ему
было под отца Савву подкопаться, да и архиерей стоял за Савву до того, что оправдал его даже в той великой вине, что он переменил настроение казака Оселедца, копа грошей которого пошла
не на дзвин, а на школу.
Долго перегудинский поп это терпел, довольствуясь только тем, что сочинял на Савву какие-нибудь нескладицы вроде того, что он чародей и его крестная матка
была всем известная в молодости гулячка и до сих пор остается ведьмой, потому что никому на духу
не кается и
не может умереть, ибо в Писании сказано: «
не хощет бог смерти грешника», но
хочет, чтоб он обратился.
Стал такой говор, а тут к делу подоспел другой пустой случай: стало у коров молоко пропадать… Кто этому мог
быть виноват, как
не ведьма; а кто еще бтльшая ведьма, как
не старая Керасивна, которая, всем известно, на целое село мару напускала, мужа чертом оборачивала и теперь пережила на селе всех своих сверстников и ровесников и все живет и ни исповедоваться, ни умирать
не хочет.
Пошло это все с того, что его покойный отец, старый Дукач,
был очень лют: все его
не любили и все боялись, и когда у него родился сын, никто
не хотел идти в кумовья, чтобы хрестить это дытя.
Я и вздумала, что это, может
быть, неправда, а может, и вправду за то, что мы
не хотели хлопца Николою писать, а Савкою, и говорю...
«Нехай же по его буде:
не пуска, и
не надо — мы ему теперь уступим, а завтра по-своему сделаем. Пусти коней идти, куда
хотят, — они нас домой привезут; а ты теперь зато хоть всю барилочку
выпей».
«Ты, — говорю, —
выпей побольше и только знай помалчивай, а я такое брехать стану, что никому в ум
не вступит, что мы брешем. Скажем, что детину охрестили и назвали его, как Дукач
хотел, добрым казачьим именем — Савкою, — вот и крестик пока ему на шейку наденем; и в недилю (воскресенье) скажем: пан-отец велел дытину привезти, чтобы его причастить, и как повезем, тогда зараз и окрестим и причастим — и все
будет тогда, как следует по-христианскому».
А того и
не знала, что Агап
был застреленный и скоро умер, а старого Дукача в острог берут; а когда узнала, я
хотела во всем пониниться хоть старой Дукачихе, да никак
не решалася, потому что в семье тогда большое горе
было.
И еще тверже решили, что вернутся они тогда на село — сразу
выпьют во всех шинках всю горелку, чтобы она никому
не досталась, а потом возьмет из них каждый по три бабы, а кто богаче, тот четыре, и
будут настоящими турками, но только другого попа
не хотят, пока жив их добрый Савва.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут
был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. //
Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он
не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, //
Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему
был тошен; ничего //
Не вышло из пера его, // И
не попал он в цех задорный // Людей, о коих
не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.