Неточные совпадения
Старикам не было и нужды стеснять себя, потому
что у них по старине были хорошие доходы
с доходного места.
С этих пор доходы ее стали таковы,
что она могла содержать сына в гимназии, а потом и в университете, а дочь добрые люди помогли устроить в институт на казенный счет.
Вдова Висленева вела жизнь аккуратную и расчетливую, и
с тяжкою нуждой не зналась, а отсюда в губернских кружках утвердилось мнение,
что доходы ее отнюдь не ограничиваются домом да пенсией, а
что у нее, кроме того, конечно, есть еще и капитал, который она тщательно скрывает, приберегая его на приданое Ларисе.
Матери очень многих девиц, поставленных гораздо лучше,
чем дочь доктора Гриневича, и гораздо положительнее ее обеспеченных, не пренебрегли бы таким женихом, как Висленев, а Сашеньке Гриневич партия
с Висленевым, по всеобщему приговору, была просто клад, за который эта девушка должна была держаться крепче.
По общим замечаниям, Сашенька понимала свою пользу и держалась, за
что ей следовало держаться, превосходно. Говорили,
что надо было дивиться ее такту и уму, твердым и расчетливым даже не по летам.
С Иосафом Платоновичем она не всегда была ровна, и даже подчас для самого ненаблюдательного взгляда было заметно,
что между ними пробегали легкие тени.
Вдова Висленева не внимала этим речам, ей нелегко было содержать сына в школе, и потому она страшно боялась всего,
что угрожало его успехам, и осталась на стороне Саши, которою таким образом была одержана первая солидная победа над всеми желавшими соперничать
с нею в семье жениха.
Старые дамы глядели на дело
с другой стороны и, презирая вдаль, предсказывали утвердительно одно,
что Саша раньше времени берет Иосафа Платоновича под башмак и отныне будет держать целую жизнь под башмаком.
Когда приезжал на каникулы Иосаф Висленев из университета, он и Саша встречались друг
с другом каждый раз чрезвычайно тепло и нежно, но в то же время было замечено,
что с каждою побывкой Висленева домой радость свидания
с Сашей охладевала.
Помнили,
что когда он, десять лет тому назад, приехал сюда из Петербурга в первом штаб-офицерском чине, он привез
с собою экономку Эльвиру Карловну, чрезвычайно кроткую петербургскую немку.
Дело в том,
что у Эльвиры Карловны, в то время, когда она приехала
с Синтяниным из Петербурга, была десятилетняя дочь, Флора, от законного брака Эльвиры Карловны
с бедным ювелирным подмастерьем из немцев, покинутым женою в Петербурге, неизвестно за
что и почему!
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под рукой,
что он женился на Флоре единственно для того, чтобы, в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее матерью право на казенную пенсию, без
чего они могли бы умереть
с голоду.
Как ни замкнут был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи,
что генерал, узнав, по чьему-то доносу,
что у одного из писарей его канцелярии, мараковавшего живописью, есть поясной портрет Флоры, сделанный
с большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол на нем письменными ножницами глаза и поставил его на камине в комнате своей жены.
Генерал Синтянин овдовел и остался жить один
с глухонемою дочкой; ему показалось очень скучно; он нашел,
что для него не поздно еще один раз жениться, и сделал предложение Александре Ивановне Гриневич.
Благодарит и отвечает,
что она замуж не хочет,
что ей весело
с отцом и
с матерью.
Старик Гриневич, врач старого закала, лечивший людей бузиной да ромашкой, и то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: «cum Deo», [
с Богом (лат.).] разведав, в
чем заключается вина Иосафа Платоновича, и узнав,
что с ним и по его вине обречены к страданиям многие, поморщился и сказал дочери...
— Ну, знаешь, Саша, воля твоя, я хотя Висленевым старый друг и очень жалею Иосафа Платоновича, но хотелось бы мне умереть
с уверенностью,
что ты за него замуж не пойдешь.
— Да; вот именно ты это прекрасно выразила,
с безнатурным человеком только измаешься и наконец сделаешься тем,
чем никогда не хотела бы сделаться.
— Лучше сделать что-нибудь
с расчетом и упованием на свои силы,
чем браться за непосильную ношу, которую придется бросить на половине пути. Я положила себе предел самый малый: я пойду замуж за человека благонадежного, обеспеченного, который не потребует от меня ни жертв, ни пылкой любви, к которой я неспособна.
Он был уверен,
что весь этот разговор веден его дочерью просто ради шутки; но это была
с его стороны большая ошибка, которая и обнаружилась на другой же день, когда старик и старуха Гриневичи сидели вместе после обеда в садовой беседке, и к ним совершенно неожиданно подошла дочь вместе
с генералом Синтяниным и попросила благословения на брак.
Объяснения, которые после этого последовали у них наедине
с дочерью, были по обычаю очень кратки и не выяснили ничего, кроме того,
что Саше брак
с Синтяниным приходится более всего по мыслям и по сердцу. Говорить более было не о
чем, и дочь Гриневича была обвенчана
с генералом.
Что она не любила Висленева или очень мало любила, это вполне доказывается тем,
что даже внезапное известие об освобождении его и его товарищей
с удалением на время в отдаленные губернии вместо Сибири, которую им прочили, Синтянина приняла
с деревянным спокойствием, как будто какую-нибудь самую обыкновенную весть.
— Совершенная правда! ты пристроилась, а мы стары. Нет; да мимо меня идет чаша сия! — решил, махнув рукой, старый Гриневич и отказался от места, сказав,
что места нужны молодым, которые могут быть на службе гораздо полезнее старика, а мне-де пора на покой; и через год
с небольшим действительно получил покой в безвестных краях и три аршина земли на городском кладбище, куда вслед за собою призвал вскоре и жену.
Общество видит только нечто странное в этих беспрестанных перекочевках генеральши из городской квартиры на хутор и
с хутора назад в город и полагает,
что тут что-нибудь да есть; но тут же само это общество считает все составляющиеся насчет Синтяниной соображения апокрифическими.
— Знаю,
что в них сплошь и рядом нет ничего рокового. Неужто же вы можете ручаться,
что не встреться дядя Филетер Иванович
с вами, он никогда не женился бы ни на ком другом?
— «Золотой лягушки», — отвечал Форов, играя своим ценным брелоком. — Глафире Васильевне охота шутить и дарить мне золото, а я философ и беру сей презренный металл в каком угодно виде, и особенно доволен, получая кусочек золота в виде этого невинного создания, напоминающего мне поколение людей, которых я очень любил и
с которыми навсегда желаю сохранить нравственное единение. Но жениться на Бодростиной… ни за
что на свете!
— Чем-с?
Чем я бестолков?
— Вы отгадали, это от брата, — сказала она и, пробежав маленький листок, добавила: — все известие заключается вот в
чем (она взяла снова письмо и снова его прочитала): «Сестра, я еду к тебе; через неделю мы увидимся. Приготовь мне мою комнату, я проживу
с месяц. Еду не один, а
с Гор…»
— То есть я ждала тебя, Жозеф, но не сегодня; я только сейчас получила твое письмо,
что ты в Москве и едешь сюда
с каким-то твоим товарищем.
Форова почувствовала в эту минуту,
что вместе
с последним словам другая рука генеральши мгновенно согрелась.
— То есть еще и не своя, а приятеля моего,
с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова:
с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее. Он черт знает
что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки, и так разверстался,
что имение теперь гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
Павел Николаевич на первых же порах объявил,
что он будет жить здесь не менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу, самого представительного и расторопного изо всего гостиничного штата, лучший экипаж
с кучером и парою лошадей, — одним словом, сразу стал не на обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а был редким и дорогим гостем.
— Наверное вам смею доложить,
что их здесь нет, — они вчера уехали в деревню-с.
— Ну да, да, Иосаф Платоныч, непременно «все в мире», вы меньшею мерой не меряете! Ну и валяй теперь, сыпь весь свой дикционер: «всякую штуку», «батеньку» и «голубушку»… Эх, любезный друг! сколько мне раз тебе повторять: отучайся ты от этого поганого нигилистического жаргона. Теперь настало время,
что с порядочными людьми надо знаться.
— То есть в
чем же, на какой предмет, и о
чем я могу откровенничать? Ты, ведь, черт знает, зачем меня схватил и привез сюда; я и сам путем ничего иного не знаю, кроме того,
что у тебя дело
с крестьянами.
— Ты это сказал? Ты, милый, умен как дьякон Семен, который книги продал, да карты купил. И ты претендуешь,
что я
с тобой не откровенен. Ты досадуешь на свою второстепенную роль. Играй, дружок, первую, если умеешь.
— То-то и есть, но нечего же и головы вешать.
С азбуки нам уже начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину… Та ли это Бодростина,
что была Глаша Акатова, которая, в дни нашей глупости,
с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не та!
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому
что есть царь в голове.
Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям, как мы
с тобой, которые ворчали,
что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил кого
с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
В это время в комнату явился слуга, посланный Гордановым
с книгою к Бодростиным, и вручил ему маленькую записочку, на которую тот только взглянул и тотчас же разорвал ее в мельчайшие лепесточки. Долго, впрочем, в ней нечего было и читать, потому
что на маленьком листке была всего одна коротенькая строчка, написанная мелким женским почерком. Строчка эта гласила: «12 chez vous». [у вас (франц.).]
— Еще бы! Деньги, дитя мое, большой эффект в жизни. И вот раз,
что они у нас
с тобой явятся в изобилии, исцелятся даже и все твои язвы сердечные. Прежде же всего надобно заботиться о том, чтобы поправить грех юности моей
с мужичонками. Для этого я попрошу тебя съездить в деревню
с моею доверенностью.
— Нечего тебе толковать, маскарад это или не маскарад: довольно
с тебя,
что я сдержу все мои слова, а ты будешь и богат, и счастлив, а теперь я вот уж и одет, и если ты хочешь меня куда-нибудь везти, то можешь мною располагать.
— Прекрасно сделал,
что пригласил их, и я очень рад познакомиться
с приятелями твоей сестры, но только два условия: сейчас мне дома нужно написать маленькую цидулочку, и потом не сердись,
что я долее половины двенадцатого ни за
что у вас не останусь.
Ворота двора были отворены, и Горданову
с улицы были видны освещенные окна флигеля Ларисы, раскрытые и завешенные ажурными занавесками. Горданов, по рассказам Висленева, знал,
что ему нужно идти не в большой дом, но все-таки затруднялся: сюда ли, в этот ли флигель ему надлежало идти? Он не велел экипажу въезжать внутрь двора, сошел у ворот и пошел пешком. Ни у ворот, ни на дворе не было никого. Из флигеля слышались голоса и на занавесках мелькали тени, но отнестись
с вопросом было не к кому.
Она тоже заметила Горданова
с первой минуты и даже отгадала,
что это он, отгадала она и его затруднение, но, не показав ему этого, дернула спокойною рукой за тонкую веревку, которая шла куда-то за угол и где-то терялась.
— Да, но вы, конечно, знаете,
что встарь
с новым человеком заговаривали о погоде, а нынче начинают речь
с направлений. Это прием новый, хотя, может быть, и не самый лучший: это ведет к риску сразу потерять всякий интерес для новых знакомых.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица,
что человека не узнаешь, пока
с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется,
что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы при их содействии узнавать человека, даже ни разу не посоливши
с ним хлеба.
— И ваш отец Евангел совершенно прав, — опять согласился Горданов. — Если возьмем этот вопрос серьезно и обратимся к истории, к летописям преступлений или к биографиям великих людей и друзей человечества, везде и повсюду увидим одно бесконечное ползанье и круженье по зодиакальному кругу: все те же овны, тельцы, раки, львы, девы, скорпионы, козероги и рыбы,
с маленькими отменами на всякий случай, и только. Ново лишь то,
что хорошо забыто.
— Нет-с, извините меня, — возразил Филетер Иванович, — вы, я вижу, стародум, стоите за старь, за то,
что древле было все лучше и дешевле.
— Я стою за самую широкую эмансипацию женщин в отношении труда; я даже думаю,
что со стороны мужчин будет очень благоразумно свалить всю работу женщинам, но я, конечно, не позволю себе называть это эмансипацией и не могу согласиться,
что эта штука впервые выкинута
с женщинами так называемыми новыми людьми. Привилегия эта принадлежит не им.
— Я делаю самые простые выводы из самых простейших фактов, — сказал он, — и притом из общеизвестных фактов, которые ясно убеждают,
что с женщиной поступают коварно и
что значение ее все падает. Как самое совершеннейшее из творений, она призвана к господству над грубою силой мужчины, а ее смещают вниз
с принадлежащего ей положения.
— Однако же-с, закон этого-с еще как будто не предусматривает, того,
что вы изволите говорить, — прозвучал генерал.