Неточные совпадения
Флора не плакала и не убивалась
при материном гробе, и поцеловала лоб и руку покойницы с таким спокойствием, как будто здесь вовсе и не шло
дело о разлуке. Да оно и в самом
деле не имело для Флоры значения разлуки: они с матерью шли друг за другом.
Она даже венчалась именно в тот самый
день, когда от Висленева получилось письмо, что он на свободе, и венчалась (как говорят), имея
при себе это письмо в носовом платке.
— Да вы с критикой согласны? Ну а ее-то у него и нет. Какая же критика
при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi, что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру. Нет, вы Ламене почитайте. Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь
дело слишком серьезное и великое: его не повалить.
Висленев, грызя сухарь, распечатал конверт и прочел: «Примите к сведению, еще одна подлость: Костька Оболдуев,
при всем своем либерализме, он женился на Форофонтьевой и взял за нею в приданое восемьдесят тысяч. Пишу вам об этом со слов Роговцова, который заходил ко мне ночью нарочно по этому
делу. Утром иду требовать взнос на общее
дело и бедным полякам. Завтра поговорим. Анна Скокова».
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это
при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства
при законном
разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
Висленев извинял, хотя в уме своем он уже кое-что смекал и насчет Горданова, и говорил с ним о своих семейных
делах более по привычке и по неотразимой потребности с кем-нибудь говорить,
при неимении под рукой другого лица, удобного для излития в душу его своих скорбей, а между тем истек третий семестр, и явился новый трехтысячный счет…
— Voilà une affaire bien étrange! [Вот довольно странное
дело! (франц.)] — сказала она ему
при рабочих.
«Призвав Всемогущего Бога, которому верую и суда которого несомненно ожидаю, я, Александра Синтянина, рожденная Гриневич, пожелала и решилась собственноручно написать нижеследующую мою исповедь. Делаю это с тою целию, чтобы бумага эта была вскрыта, когда не будет на свете меня и других лиц, которых я должна коснуться в этих строках: пусть эти строки мои представят мои
дела в истинном их свете, а не в том, в каком их толковали все знавшие меня
при жизни.
Остановить
дело было невозможно, это уже было не во власти Синтянина, но я хотела, чтобы поступки и характер Висленева получили свое настоящее определение, чтоб источником его безрассудных
дел было признано его легкомыслие, а не злонамеренность, и чтобы мне были вручены и
при мне уничтожены важнейшие из компрометировавших его писем, а, главное, списки лиц, писанные его рукой.
Я дала слово Синтянину выйти за него замуж, и сдержала это слово: в тот
день, когда было получено сведение об облегчении участи Висленева, я была обвенчана с генералом
при всеобщем удивлении города и даже самих моих добрых родителей.
После этих слов Форов незлобиво простился и ушел, а через десять
дней отец Евангел, в небольшой деревенской церкви, сочетал нерушимыми узами Подозерова и Ларису. Свадьба эта, которую майорша называла «маланьиной свадьбой», совершилась тихо,
при одних свидетелях, после чего у молодых был скромный ужин для близких людей. Веселья не было никакого, напротив, все вышло, по мнению Форовой, «не по-людски».
Катерина Астафьевна,
при ее вечном и неуклонном стремлении вмешиваться во всякое чужое горе и помогать ему по своим силам и разумению, к своим собственным
делам обнаруживала полное равнодушие, а майор еще превосходил ее в этом.
Во все время службы майора в полку она не без труда достигла только одного, чтобы майор не гасил на ночь лампады, которую она, на свои трудовые деньги, теплила пред образом, а
днем не закуривал от этой лампады своих растрепанных толстых папирос; но удержать его от богохульных выходок в разговорах она не могла, и радовалась лишь тому, что он подобных выходок не дозволял себе
при солдатах,
при которых даже и крестился и целовал крест.
Он предпочел только проучить «маленькую княгиню» и, удалясь под различными предлогами от участия в ее
делах с Бодростиным, поговорил о своих подозрениях
при Ципри-Кипри, результатом чего явилось известное письмо последней к Подозерову.
Так было во все время состояния Висленева заграницей
при особе Бодростиной и так стояло
дело и в минуту, когда Глафира, прочтя подпись Кишенского под полученным ею письмом, дала Висленеву рукой знак удалиться.
— Быть
при вас, — повторил он вздыхая. — Да, суть в том, чтобы быть
при вас, но чем быть? Вот в чем
дело! Гм… вы говорите о своей простоте, а между тем вы сделали меня вашим слугой.
При этих словах Глафира еще больше подалась в окно и тотчас же увидала возле своего лица любопытный лик Жозефа, неотступно желавшего знать: в чем
дело? какое «если» может разрушить замреявший пред очами души его «большой эффект в жизни»?
При помощи спиритизма и денег это было устроено так легко, что Глафира через месяц после приезда в Париж была принята самыми суровыми ревнительницами добродетели, получила от них выражения внимания и дружбы и даже свободно могла бы делать втайне какие угодно тайные
дела, и в свете ей нашлась бы поддержка, и всякий намек на ее прошедшее почитался бы не иначе, как злонамеренной клеветой.
— Мошенниками полон свет, — перебил генерал, — но пока эти мошенники не попадаются, на них
при нынешних порядках нет управы. Я вижу, что я знаю все, что вы мне хотите сказать: я давно знаю эту клику, которая доит вашего мужа, но это все бесполезно; другое
дело, если бы вы могли мне дать какие-нибудь доказательства.
— Как не знать! Да ведь она тоже
при тех самых
делах, что и господин Горданов.
— Да-с, как раз столько, и в эти-то годы попасть в такое
дело и слушать, как
при всех будут вылетать такие слова, к каким прибегают эти ваши хваленые адвокаты: «связь», «волокитство в такие годы», и всякие сему подобные дрязги, и все это наружу, обо всем этом
при тысяче ушей станут рассказывать, и потом я должен приводить всякие мелочи, а газеты их распечатают…
Крылатые слова, сказанные об этом стариком, исполнили глубочайшего страха Глафиру. Она давно не казалась такою смятенною и испуганною, как
при этой вести. И в самом
деле было чего бояться: если только Бодростин возьмет завещание и увидит, что там написано, то опять все труды и заботы, все хлопоты и злодеяния, все это могло пойти на ветер.
Приходилось долгожданные Вальдегановские щетки бросить и ждать всего от времени, но тем часом начиналось
дело о дуэли, затянувшееся за отсутствием прикосновенных лиц, и произошло маленькое qui pro quo, [Недоразумение (лат.).] вследствие которого Глафира настойчиво требовала, чтобы Жозеф повидался с сестрой, и как это ни тяжело, а постарался привести,
при ее посредстве, Подозерова к соглашению не раздувать дуэльной истории возведением больших обвинений на Горданова, потому что иначе и тот с своей стороны поведет кляузу.
— О, будь покойна: то, что я скажу, не составляет ничего важного, я просто припомнила в пример, что этот человек, по-видимому, столь холодный и самообладающий,
при известии о твоей свадьбе стал такая кислая дрянь, как и все, — точно так же одурел, точно так же злился, корчился, не ел и не находил смысла в своем существовании. Он даже был глупее чем другие, и точно гусар старинных времен проводил целые
дни в размышлении, как бы тебя похитить. Я уж не знаю, что может быть этого пошлее.
— Если презрение есть великодушие, то будь по-твоему, но тут нет места никакому великодушию, тут именно одно презрение и гордость, сатанински воспрянувшая
при одном сближении, которое его жена сделала между ним и Гордановым. Я вас, милостивые государыни, предупреждаю, что
дело кончено! Понимаете-с; я говорю не о
деле с дуэлью, которое теперь кончится, разумеется, вздором, а о
деле брака Ларисы Платоновны. Он кончен, пошабашен и крест на нем водружен.
При этом случае опять не было никаких ни разговоров, ни урезониваний: все знали, в чем
дело, и скорбели, но хранили молчание.
Синтянина
разделяла со многими некоторое беспокойство
при виде этого чудака ли, шута, или ясновидящего, но вообще странного и тяжело, словно магнетически действующего человека. Тем более не принес он ей особого удовольствия теперь, когда так внезапно выделился из тумана, крикнул на ее лошадь, крикнул самой ей «берегись» и опять сник, точно слился с тем же туманом.
Она не скрывала этого и постоянно обращалась к нему с каким-нибудь ласковым словом
при каждом антракте музыки, и надо ей отдать справедливость, — каждое ее слово было умно, тонко, сказано у места и в самом
деле обязывало самые нельстивые уста к комплиментам этой умной и ловкой женщине.
Вот он идет раз, видит сидит в лесу
при чищобе на пенечке бурый медведь и говорит: «Мужик Афанасий травкой подпоясан, это я сам и есть коровья смерть, только мне божьих мужичков очень жаль стало: ступай, скажи, пусть они мне выведут в лес одну белую корову, а черных и пестрых весь
день за рога держут, я так и быть съем белую корову, и от вас и уйду».
Замыкаю же сие мое обширное послание к вам тою вестью, что я о вас обо всех молюсь, желаю вам здоровья и всех благ, и утверждаю и вас в истине, что все бывает ко благу, так как и в сем трепетном
деле, которое мы недавно только пережили, вам, государь Иван Демьянович, тоже дана, по моему мнению, добрая наука: вам, вечно надеявшимся на силу земной власти, окончание гордановского
дела может служить уроком, что нет того суда,
при котором торжество истины было бы неизбежно.