Неточные совпадения
«Она всегда толкова, и дело здесь, очевидно, идет о сегодня», — сказал он
себе и,
положив такое решение, вздохнул из глубины души и, обратясь к сидевшему в молчании Висленеву, добавил: — так-то, так-то, брат Савушка; все у нас с тобой впереди и деньги прежде всего.
По неловкости Висленева, мужчины задержались на некоторое время на средине комнаты и разговаривали между
собою. Синтянина решила
положить этому конец. Ее интересовал Горданов, и ей хотелось с ним говорить, выведать его и понять его.
Мы лезем на места, не пренебрегаем властью, хлопочем о деньгах и
полагаем, что когда заберем в руки и деньги, и власть, тогда сделаем и „общее дело“… но ведь это все вздор, все это лукавство, никак не более, на самом же деле теперь о
себе хлопочет каждый…
— Мой муж, в его семьдесят четыре года, стал легкомыслен, как ребенок… он стал страшно самоуверен, он кидается во все стороны, рискует, аферирует, не слушает никого и слушает всех… Его окружают разные люди, из которых,
положим, иные мне преданы, но у других я преданности
себе найти не могу.
— Ну, успокой их: застрахуй свою жизнь. Что же, если она с тебя
положит в год рублей тысячу оброку, можешь же ты еще платить рублей триста в страховое общество, застраховавши
себя в двенадцать тысяч?
Они
полагают, что я не поняла бы, что такою жертвой нельзя спасти человека, если он действительно любит и любил, а напротив, можно только погубить его и уронить
себя!
Глафиру Васильевну подняли и
положили на диван, расшнуровали и прохладили ей голову компрессом. Через несколько минут она пришла в
себя и, поводя вокруг глазами, остановила их на Горданове.
Во все это время уста его что-то шептали, иногда довольно слышно, а руки делали вздрагивающие движения, меж тем как сам он приближался по диагонали к Бодростиной и вдруг, внезапно остановясь возле ее кресла, тихо и как будто небрежно взял с ее колен письмо Кишенского и хотел его пробежать, но Глафира, не прекращая чтения другого письма, молча взяла из рук Висленева похищенный им листок и
положила его к
себе в карман.
Она вышла сама и,
полагая, что Жозеф снова удрал куда-нибудь за угол, чтобы снять с
себя бороду и усы, стала всходить по освещенной лестнице, приготовляясь, в каком тоне встретить мужа, Павла Николаевича и Ропшина, если они дома.
Кто эта женщина, очевидно страшно докучавшая
собой Горданову? — это так заняло Лару, что она не
положила никакого заключения о том, насколько вероятно объяснение Горданова. Предъявив вечером письмо, как удивительную вещь, Глафире, Лариса прямо потребовала ее мнения: кого бы мог касаться гордановский намек. У Лары достало духа выразить свое подозрение, не касается ли это Синтяниной.
— Что же бы потом еще сделали? Расстреляли или повесили, уж и конец, более уже ничего не сделаете, а вот моя Глафира его гораздо злее расказнила: она совершила над ним нравственную казнь, вывернула пред ним его совесть и заставила отречься от самого
себя и со скрежетом зубовным оторвать от
себя то, что было мило. Короче, она одним своим письмом обратила его на путь истинный. Да-с,
полагаю, что и всякий должен признать здесь силу.
После двух суток мучительного раздумья Александра Ивановна наконец пришла к невероятному решению: она
положила подавить в
себе все неприязненные чувства и сама ехать к Бодростиной.
Они приехали вместе и привезли с
собой что-то длинное, завернутое в рогожу, и прямо с этою
кладью проникли опять в кабинет Ивана Демьяновича, где и оставались до самого обеда.
Снял Мартын с своей седой головы порыжелый шлык,
положил на
себя широкий крест и стал творить краткую молитву, а вокруг него, крестяся, вздыхая и охая, зашевелились мужики, и на том самом месте, где бил в груду Мартынов лапоть, высился уже длинный шест и на нем наверху торчал голый коровий череп.
— Где же ему сноровки, медведю, взять, — вмешался другой мужик, — вон я в городе слона приводили — видел: на что больше медведя, а тоже булку ему дадут, так он ее в
себя не жевамши, как купец в комод,
положит.
Притом же необыкновенная смерть его вела за
собой и необычные порядки: мертвеца
положили на стол, покрыли его взятым из церкви покровом и словно позабыли о нем.
Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она
клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без тебя знаю, что скоро умру».
Неточные совпадения
Такой ли спор затеяли, // Что думают прохожие — // Знать,
клад нашли ребятушки // И делят меж
собой…
Он спал на голой земле и только в сильные морозы позволял
себе укрыться на пожарном сеновале; вместо подушки
клал под головы́ камень; вставал с зарею, надевал вицмундир и тотчас же бил в барабан; курил махорку до такой степени вонючую, что даже полицейские солдаты и те краснели, когда до обоняния их доходил запах ее; ел лошадиное мясо и свободно пережевывал воловьи жилы.
Но он не без основания думал, что натуральный исход всякой коллизии [Колли́зия — столкновение противоположных сил.] есть все-таки сечение, и это сознание подкрепляло его. В ожидании этого исхода он занимался делами и писал втихомолку устав «о нестеснении градоначальников законами». Первый и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь, что закон
полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола,
положи под
себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действии облегчит».
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно за то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать
себе ужинать и потом, раздевшись, только успел
положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.
Михаил Васильевич Слюдин, правитель дел, был простой, умный, добрый и нравственный человек, и в нем Алексей Александрович чувствовал личное к
себе расположение; но пятилетняя служебная их деятельность
положила между ними преграду для душевных объяснений.