Гордановым овладело какое-то истерическое безумие, в котором он сам себе не мог дать отчета и из которого он прямо перешел в бесконечную немощь расслабления. Прелести Ванскок здесь, разумеется, были
ни при чем, и Горданов сам не понимал, на чем именно он тут вскипел и сорвался, но он был вне себя и сидел, тяжело дыша и сжимая руками виски до физической боли, чтобы отрезвиться и опамятоваться под ее влиянием.
Висленев сам знал, что он остается
ни при чем, и хотя страх долговой тюрьмы в России был так велик, что испепелял в нем даже самый недуг любви к Глафире, когда Глафира, приняв серьезную мину, сказала ему, что все эти страхи в существе не очень страшны, и что она дает ему слово не только провезти его благополучно чрез Петербург, но даже и увезти к себе а деревню, то Иосаф выразил полное желание ее слушать и сказал...
Неточные совпадения
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица,
что человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется,
что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы
при их содействии узнавать человека, даже
ни разу не посоливши с ним хлеба.
После этого Летушка
ни самого Рупышева не приняла,
ни одного его письма не распечатала и вскоре же,
при содействии Поталеева, уехала к своим в Москву. А в Москве все та же нужда, да нужда, и все только и живы,
что поталеевскими подаяниями. Поталеев ездит, останавливается и благодетельствует. Проходит год, другой, Лета все вдовеет. Вот Поталеев ей и делает вновь предложение. Лета только усмехнулась. А Поталеев и говорит...
Но
при всем своем прямодушии, незлобии и доброте, не находившей унижения
ни в какой услуге ближнему, Катерина Астафьевна была, однако, очень горда. Не любя жеманства и всякой сентиментальности, она не переносила невежества, нахальства, заносчивости и фанфаронства, и боже сохрани, чтобы кто-нибудь попытался третировать ее ниже того, как она сама себя ставила: она отделывала за такие вещи так,
что человек этого потом во всю жизнь не позабывал.
— Я-то понимаю. Я знаю из-за
чего вы сюда ударились. —
При этих словах Кишенский побагровел от досады и молвил: — но вы не беспокойтесь, кто бы вас
ни защищал за ваши обещания открыть что-то важное, вы мне все-таки отдадите деньги, потому
что вы их должны.
Висленев, слыша эти распоряжения, усугублял свое молчаливое неудовольствие, не захотел окинуть глазом открытую пред ним мансарду верхнего этажа и за то был помещен в такой гадостной лачуге,
что и Бодростина,
при всей своей пренебрежительности к нему, не оставила бы его там
ни на одну минуту, если б она видела эту жалкую клетку в одно низенькое длинное окошечко под самым склоном косого потолка.
—
Ни до
чего нельзя договориться! — вскричала, схватясь с места, Катерина Астафьевна и начала собираться домой,
что было привычным ее приемом
при всяком гневе.
Приходилось долгожданные Вальдегановские щетки бросить и ждать всего от времени, но тем часом начиналось дело о дуэли, затянувшееся за отсутствием прикосновенных лиц, и произошло маленькое qui pro quo, [Недоразумение (лат.).] вследствие которого Глафира настойчиво требовала, чтобы Жозеф повидался с сестрой, и как это
ни тяжело, а постарался привести,
при ее посредстве, Подозерова к соглашению не раздувать дуэльной истории возведением больших обвинений на Горданова, потому
что иначе и тот с своей стороны поведет кляузу.
Майор не обиделся, но попросил так не говорить и старался внушить,
что у него есть, или по крайней мере были, убеждения и даже очень последовательные, во главе которых, например, стояло убеждение,
что род людской хоть понемножечку все умнеет, тогда как он глупеет. Майор рассказал,
что их зовут на суд за дуэль, и
что Андрей Иванович Подозеров
ни более,
ни менее как желает, чтобы,
при следствии о дуэли его с Гордановым, не выдавать этого негодяя с его предательством и оставить все это втуне.
Я убедился,
что и эту силу испанского дворянства создала тоже женщина, то есть высокий, высокий идеал женщины,
при котором все низшие комбинации бессильны
ни восторгать,
ни огорчать.
При этом случае опять не было никаких
ни разговоров,
ни урезониваний: все знали, в
чем дело, и скорбели, но хранили молчание.
Выйдя на крыльцо, Висленев остановился и вдруг потерял нить своих мыслей
при виде происходившей пред ним странной сцены. Два молодые лакея, поднимая комки мерзлой земли, отгоняли ими Памфилку-дурака, который плакал и, несмотря
ни на
что, лез к дому.
А меньшой сказал: «По-моему, не так. Напрасно этого писать на камне не стали бы. И все написано ясно. Первое дело: нам беды не будет, если и попытаемся. Второе дело: если мы не пойдем, кто-нибудь другой прочтет надпись на камне и найдет счастье, а мы останемся
ни при чем. Третье дело: не потрудиться, да не поработать, ничто в свете не радует. Четвертое: не хочу я, чтоб подумали, что я чего-нибудь да побоялся».
Неточные совпадения
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей
ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось,
что где-то и когда-то он знал ее,
что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером,
при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
За советы Чичиков благодарил, говоря,
что при случае не преминет ими воспользоваться, а от конвоя отказался решительно, говоря,
что он совершенно не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение к переселению и
что бунта
ни в каком случае между ними быть не может.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце
при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам
ни для блага человечества,
ни даже для собственного счастия, потому,
что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они,
ни надежды,
ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Страсти не
что иное, как идеи
при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а
ни одна не скачет и не пенится до самого моря.
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя
ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось
при этом случае,
что он уносит с собой ужасное оскорбление.