Я же, хотя тоже была против принципов Бодростиной, когда она выходила замуж, но как теперь это все уже переменилось и все наши, кроме Ванскок, выходят за разных мужей замуж, то я более против Глафиры Бодростиной
ничего не имею, и вы ей это скажите; но писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она на меня зла и знает мою руку, то может не распечатать, а вы как служите, то я пишу вам по роду вашей службы.
Неточные совпадения
— Ну, вот уж и побил!
ничего подобного
не было, но он заставил меня сознаться, что я
не имею права поднимать такого тоста.
— Что же, ведь это
ничего: то есть я хочу сказать, что когда кокетство
не выходит из границ, так это
ничего. Я потому на этом и остановился, что предел
не нарушен: знаешь, все это у нее так просто и
имеет свой особенный букет — букет девичьей старого господского дома, Я должен тебе сознаться, я очень люблю эти старые патриархальные черты господской дворни… «зеленого, говорит, только нет у нее». Я ей сегодня подарю зеленое платье — ты позволишь?
— Какое это ужасное несчастие
ничего не слыхать и
не иметь возможности
ничего выговорить!
— В таком случае это наше новое учение будет сознательная подлость, а я
не хочу
иметь ничего общего с подлецами, — сообразила и ответила прямая Ванскок.
Со свадьбой Алины здесь
не переменилось
ничего: Алина только теперь официально переписалась по домовым книгам в квартиру № 7, да сюда же был перевезен и переписан после свадьбы Иосаф Висленев, где он и
имел приятное удовольствие узнать все хитрости размещения нумеров 7, 8 и 9.
— Так оставайся же здесь, а я пойду, и через час, много через два, ты будешь
иметь результат моего свидания.
Не обещаю тебе
ничего, но надеюсь, что в ту ли или в другую сторону положение твое выяснится.
Сколько-нибудь достоверные сведения о направлении, принятом Глафирой,
имел один лишь торопливо отъезжавший из города Павел Николаевич Горданов, но он, разумеется, никому об этом
ничего не говорил.
Для нее
ничто не было ново: ни подлость Горданова, ни дряблая, старческая ветренность мужа, ни характер проделок Казимиры, и отчеты Ропшина ей были нужны только затем, чтобы поверять образ действий Павла Николаевича, которым Глафира теперь
имела основание быть совершенно довольною.
— Да я
имею одно «
ничего», — обиженно молвил Висленев. — Я ведь вам по правде скажу, я ровно
ничего не понимаю, что такое вы из меня строите. Это какое-то вышучиванье: что же я шут что ли в самом деле, чтобы слыть мажордомом?
Поэтому, когда Висленев, коснувшись в разговоре с нею опасности, какую
имеет для нее пребывание в живых племянника ее мужа,
ничего не значащего кавалериста Кюлевейна, выговорил: «а если его… того?» и при этом сделал выразительный знак кистью руки, согнутой в виде чайничка, Глафире сделалось невыносимо противно, что ее проник и понял этот глубоко презираемый ею monsieur Borné, сохраняемый и приготовляемый ею хотя и на самую решительную, но в то же время на самую низкую послугу.
— На что оно мне? на что? — говорила она, вздыхая, — мне
ничего не нужно, я все отжила и ко всему равнодушна, — и в этих ее словах была своя доля правды, а так как они высказывались еще с усиленною задушевностью, то
имели свое веское впечатление.
Слушатели пожелали знать в чем дело, и Жозеф рассказал содержание письма, кое-что утаив и кое-что прибавив, но все-таки
не мог изменить дело настолько, чтоб и в его изложении весь поступок Подозерова перестал быть свидетельством заботливости о Ларисе, и потому в утешение Жозефу никто
не сказал ни одного слова, и он один без поддержки разъяснял, что это требование
ничто иное как большое нахальство, удобное лишь с очень молодыми и неопытными людьми; но что он
не таков, что у него, к несчастию, в подобных делах уже есть опытность, и он, зная что такое вексель, вперед ни за что никакого обязательства
не подпишет, да и признает всякое обязательство на себя глупостью, потому что, во-первых, он
имеет болезненные припадки, с которыми его нельзя посадить в долговую тюрьму, а во-вторых, это, по его выводу, было бы то же самое, что убить курицу, которая несет золотые яйца.
— Положительно так, это положительно так, — говорил он, — потому что я в этом случае до болезненности щекотлив и чуть я знаю, что кто-нибудь
имеет на меня юридические права, я сейчас теряюсь, падаю духом и
не могу
ничего сочинять, и следовательно и теряю шансы вознаградить сестру. Это я и называю убить курицу, которая может нести золотые яйца.
—
Ничего я
не вру-с, она
имела с господином Гордановым свидание и объяснение; она убедилась во всей его пред всеми правоте и невинности; была тронута его великодушием…
Адмирал сказал им, что хотя отношения наши с ними были не совсем приятны, касательно отведения места на берегу, но он понимает, что губернаторы ничего без воли своего начальства не делали и потому против них собственно
ничего не имеет, напротив, благодарит их за некоторые одолжения, доставку провизии, воды и т. п.; но просит только их представить своему начальству, что если оно намерено вступить в какие бы то ни было сношения с иностранцами, то пора ему подумать об отмене всех этих стеснений, которые всякой благородной нации покажутся оскорбительными.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило
ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов
имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез
не видя
ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; // Явились вместе, и никто //
Не вздумал им пенять на то: //
Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, // Как и надменная Москва.
Иван Антонович как будто бы и
не слыхал и углубился совершенно в бумаги,
не отвечая
ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет,
не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось,
имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа
ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые,
имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
Не имея ничего, он угощал и хлебосольничал, и даже оказывал покровительство, поощрял всяких артистов, приезжавших в город, давал им у себя приют и квартиру.