Неточные совпадения
Опытный и зоркий взгляд, наблюдая молодых
людей, мог заметить, что они
любили друг друга по-прежнему, а Саша еще и больше прежнего.
Отца и мать своих
любила Синтянина, но ведь они же были и превосходные
люди, которых не за что было не
любить; да и то по отношению к ним у нее, кажется, был на устах медок, а на сердце ледок.
— «Золотой лягушки», — отвечал Форов, играя своим ценным брелоком. — Глафире Васильевне охота шутить и дарить мне золото, а я философ и беру сей презренный металл в каком угодно виде, и особенно доволен, получая кусочек золота в виде этого невинного создания, напоминающего мне поколение
людей, которых я очень
любил и с которыми навсегда желаю сохранить нравственное единение. Но жениться на Бодростиной… ни за что на свете!
— Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от
людей отбиваться, а надо к
людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд
любит, а мы с тобой себе-то хотя, давай, не будем лгать: мы, когда надо было учиться, свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и
люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица, что
человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется, что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы при их содействии узнавать
человека, даже ни разу не посоливши с ним хлеба.
— Все это ничего не значит, его и здесь не
любят; но этот
человек заковал себя крепкою броней… А Лара, ты говоришь, ему выбирала печеночку?
— Право, право так! Ты не знаешь, как она меня иногда занимает? Ты знаешь, есть
люди, которые не
любят конфет и ананасов, а
любят изюм и пряники; есть
люди, которые
любят купить какую-нибудь испорченную, старую штучку и исправить ее, приспособить…
Как ты хочешь, а это не само же собой случилось: он ее
любил без понятия и все капризы ее знал, и самовольство, и все
любил; всякий, кто его знает, должен сказать, что он
человек хороший, она тоже… показывала к нему расположение, и вдруг поворот: она дома не живет, а все у Бодростиной; он прячется, запирается, говорят, уехать хочет…
— У меня нет никаких пристрастий и я не раб никаких партий: я уважаю и
люблю всех искренних и честных
людей на свете, лишь бы они желали счастия ближним и верили в то, о чем говорят.
Скажу примером: если бы дело шло между мною и вами, я бы вам смело сказала о моих чувствах, как бы они ни были глубоки, но я сказала бы это вам потому, что в вас есть великодушие и прямая честь, потому что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое сердце; но с другим
человеком, например с Иосафом Платоновичем, я никогда бы не была так прямодушна, как бы я его ни
любила.
— Вы ошибаетесь: вы ее
любите, но не знаете, и не смущайтесь этим: вы в этом случае далеко не исключение, большая часть
людей любит, не зная, за что
любит, и это, слава Богу, потому, что если начать разбирать, то поистине некого было бы и
любить.
— Итак, программа в том:
любить pour rien и попросту, что называется, держать
человека в руках?
— А я столкнулся сейчас с Гордановым у губернатора, — продолжал Бодростин, не обращая внимания на выход жены, — и знаете, я не
люблю руководиться чужими мнениями, и я сам Горданова бранил и бранил жестоко, но как вы хотите, у этого
человека еще очень много сердца.
Поталеев оберегал Летушку и
любил Спиридонова как прекраснейшего
человека.
Но тем не менее я
любила этого несчастного молодого
человека и не только готовилась, но и хотела быть его женой, в чем свидетельствуюсь Богом, которому видима моя совесть.
Я любима
людьми, которых
люблю сама; я пользуюсь не только полным доверием, но и полным уважением моего мужа и, несмотря на клеветы насчет причин моего выхода за Синтянина, теперь я почти счастлива…
Они полагают, что я не поняла бы, что такою жертвой нельзя спасти
человека, если он действительно
любит и
любил, а напротив, можно только погубить его и уронить себя!
Затем обязательства верности моему мужу я несу и, конечно, донесу до гроба ненарушимыми, хотя судьбе было угодно и здесь послать мне тяжкое испытание: я встретила
человека, достойного самой нежной привязанности и… против всех моих усилий, я давно
люблю его.
Все нарушение обета, данного мною моему мужу, заключается в одном, и я этого не скрою: во мне… с той роковой поры, как я
люблю… живет неодолимое упование, что этот
человек будет мой, а я его…
«Вот только одно бы мне еще узнать», — думал он, едучи на извозчике. — «
Любит она меня хоть капельку, или не
любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с нею все время будем одни… Не все же она будет тонировать да писать, авось и иное что будет?.. Да что же вправду, ведь женщина же она и
человек!.. Ведь я же знаю, что кровь, а не вода течет в ней… Ну, ну, постой-ка, что ты заговоришь пред нашим смиренством… Эх, где ты мать черная немочь с лихорадушкой?»
— Она строгая к себе девушка; девушка честная, не болтушка, не сплетница;
любит дом,
любит чтение и беседу умных
людей. А все остальное… от этого ей одной худо.
Но при всем своем прямодушии, незлобии и доброте, не находившей унижения ни в какой услуге ближнему, Катерина Астафьевна была, однако, очень горда. Не
любя жеманства и всякой сентиментальности, она не переносила невежества, нахальства, заносчивости и фанфаронства, и боже сохрани, чтобы кто-нибудь попытался третировать ее ниже того, как она сама себя ставила: она отделывала за такие вещи так, что
человек этого потом во всю жизнь не позабывал.
Форов смирился пред лампадами Катерины Астафьевны и ел ради нее целые посты огурцы и картофель, а она… она
любила Форова больше всего на свете, отнюдь не считая его лучшим
человеком и даже скорбя об его заблуждениях и слабостях.
Синтянина… но эта уже несла тяготу, с которой не могла сравниться тягота всех прочих; все они жили с добрыми
людьми, которых, вдобавок к тому,
любили, а та отдала себя
человеку, который был мстителен, коварен, холоден…
— Нисколько не странная: я сама женщина и сама
любила и знаю, что про любимого
человека говорить хочется. А тебе верно нет?
— Ну, вот видите ли: я веду серьезный разговор, а вы называете мои слова то дерзостями, то комплиментами, тогда как я не говорю ни того, ни другого, а просто проповедую вам великую вселенскую правду, которая заключается в том, что когда красивая женщина не хочет сделать своей красоты источником привязанности избранного
человека, а расплывается в неведомо каких соображениях, то она не
любит ни этого
человека, ни самое себя, то есть она, попросту говоря, дура.
— Поверьте мне, прекрасная племянница, что тысячи и тысячи самых достойнейших женщин не раз втайне завидуют легкости, с которою красавицам дается овладевать привязанностями самых серьезных и честных
людей. Что там ни говорите, женщин добродетельных
люди уважают, а красивых —
любят. Это очень несправедливо, но что делать, когда это всегда уж так было, есть и будет! Вон еще в библейской древности Иаков Лию не
любил, а Рахиль
любил, а я Рахиль не уважаю.
Подозеров припомнил Синтяниной, что в том разговоре она убеждала его, что штудировать жизнь есть вещь ненормальная, что молодой девушке нет дела до такого штудированья, а что ей надо жить, и
человеку, который ее
любит, нужно «добиваться» ее любви.
— Нет-с, я вовсе, вовсе этого не хочу: я
люблю и уважаю в
человеке его независимое мнение; но когда спорят не для того, чтобы уяснить себе что-нибудь и стать ближе к истине, а только для того, чтоб противоречить, — этого я терпеть не могу, этим я тягощусь и даже обижаюсь.
Я не
люблю его нравственности, но
люблю его за неутомимую энергию и за смелость и реальность; такие
люди нам нужны; но я, конечно, не одобряю всех его нравственных качеств и поступков, особенно против Подозерова…
— Я удивляюсь вам, Михаил Андреевич, как вы, несомненно образованный
человек, находите удобным говорить в таком тоне при женщине о другой женщине и еще, вдобавок, о моей знакомой, более… о моем друге… да, прошу вас знать, что я считаю бедную Лару моим другом, и если вы будете иметь случай, то прошу вас не отказать мне в одолжении, где только будет удобно говорить, что Лара мой самый близкий, самый искренний друг, что я ее
люблю нежнейшим образом и сострадаю всею душой ее положению.
— Непременно; вон там, у двери, и мешок мой, да и что мне здесь делать? Довольно: Ванскок меня укрепила, что не все-с, не все зверки в скотин обратились, есть еще
люди, каких я
любил, а вам я не нужен. Ведь вы к нам назад не поедете?
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, //
Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, //
Любил методу он из чувства, // И
человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум,
любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным
людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
А что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так
любит… как родной!
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми
любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее
человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.