Неточные совпадения
Но немки, нанявшие квартиру несколько раньше меня, не хотели признавать нашего права на совместное пользование садом; они всё спорили
с хозяйкою и утверждали,
что та им будто бы об этом ни слова не сказала и
что это не могло быть иначе, потому
что они ни за
что бы не согласились жить на таких условиях, чтобы их дети должны были играть в одном саду вместе
с русскими детьми.
— Вы и всякий имеет полнейшее право презирать меня после
того,
что я наделал, и если бы я был на вашем месте, а в моей сегодняшней роли подвизался другой,
то я, может быть, даже не стал бы
с ним говорить.
Что тут уж и рассказывать! Человек поступил совсем как мерзавец, но поверьте… (у него задрожало все лицо и грудь) поверьте, я совсем не мерзавец, и я не был пьян. Да, я моряк, но я вина не люблю и никогда не пью вина.
Да, я был трезв точно так же, как теперь, когда я не знаю, как мне вас благодарить за
то,
что вы дали им у себя приют, иначе они должны бы были ночевать
с детьми в парке или в гостинице, и теперь об этом моем тиранстве знал бы уже целый город.
Кончилось
тем,
что она попала, во
что не метила, и я ее увидел однажды в литерной ложе, в которую она поехала
с родственною нам княгиней Марьей Алексеевной.
Я имел честь всю эту глупость проделать, а она исполняла
то,
что жила, как хотела, но требовала
с меня половину моего жалованья, которого мне самому на себя недоставало.
— Нельзя, — говорит, — без этого. А когда станешь
с ним разговаривать,
то помни, какого ты роду и племени, и пускай что-нибудь от глаголов. Сипачевы, братец, издавна были стояльцы, а теперь и ты уже созрел — и давай понимать,
что отправляешься для борьбы.
Этот рассказ так расположил слушателей к лежавшей во гробе бабушке,
что многие попеременно вставали и подходили, чтобы посмотреть ей в лицо. И как это было уже вечером, когда все сидевшие здесь сторонние люди удалялись,
то вскоре остались только мы вдвоем — я и Лина. Но и нам пора было выйти к баронессе, и я встал и подошел ко гробу старушки
с одной стороны, а Лина —
с другой. Оба мы долго смотрели в тихое лицо усопшей, потом оба разом взглянули друг на друга и оба враз произнесли...
Моя квартира — это был рай, и я знал, не мог не знать,
что эти букеты цветов на столе переменяет не толстая эстонка-служанка,
с которою я мог говорить только одно слово «еймуста»,
то есть «не понимаю».
но «ведь воля дорога и птичке», а
тем более молодому человеку, каким я был тогда, семь лет
тому назад. Я чувствовал,
что у меня опять есть перья в крыльях, есть шанс на долю счастья в жизни, но мне было странно,
что вместе
с этим оживляющим меня сознанием я чувствовал мертвящую немощь перед
тем,
что мне надо объявить свою новость баронессе.
Через неделю Аврора уехала к матери в Курляндию. Мы всё перед баронессой молчали. Наконец Лина сама взялась сказать,
что между нами было объяснение. Я непременно ждал,
что мне откажут, и вслед за
тем придется убираться, как говорят рижские раскольники, «к себе в Москву, под толстые звуны». Вышло совсем не
то. Мы
с баронессой гуляли вдвоем, и она мне сказала...
Матушка, кажется, больше всего была
тем утешена,
что они «для заводу добры», но отец брал примеры и от «больших родов, где много ведомо
с немками браков, и все хорошие жены, и между поэтами и писателями тоже многие, которые судьбу свою
с немецкою женщиною связали, получили весь нужный для правильной деятельности покой души и на избрание свое не жаловались».
Словом, покой мой замутился
с этим Никитою. И
чем дальше,
тем все неотступнее.
Идем под свежим ветерком, катерок кренится и бортом захватывает, а я ни на
что внимания не обращаю, и в груди у меня слезы. В душе самые теплые чувства, а на уме какая-то гадость, будто отнимают у меня что-то самое драгоценное, самое родное. И чуть я позабудусь, сейчас в уме толкутся стихи: «А ткачиха
с поварихой,
с сватьей бабой Бабарихой». «Родила царица в ночь не
то сына, не
то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку». Я зарыдал во сне. «Никита мой милый! Никитушка!
Что с тобою делают!»
Это последнее известие шло долго, и я получил его только две недели
тому назад, вместе
с другим известием,
что дядя из Москвы пишет,
что отец мой умер и завещал именьице мне и «моим детям».
— Почему? — повторил студент, взял человека за ворот и встряхнул так,
что с того слетела шапка, обнаружив испуганную мордочку. Самгина кто-то схватил сзади за локти, но тотчас же, крякнув, выпустил, затем его сильно дернули за полы пальто, он пошатнулся, едва устоял на ногах; пронзительно свистел полицейский свисток, студент бросил человека на землю, свирепо крикнув:
Это великая заслуга в муже; эта великая награда покупается только высоким нравственным достоинством; и кто заслужил ее, тот вправе считать себя человеком безукоризненного благородства, тот смело может надеяться, что совесть его чиста и всегда будет чиста, что мужество никогда ни в чем не изменит ему, что во всех испытаниях, всяких, каких бы то ни было, он останется спокоен и тверд, что судьба почти не властна над миром его души,
что с той поры, как он заслужил эту великую честь, до последней минуты жизни, каким бы ударам ни подвергался он, он будет счастлив сознанием своего человеческого достоинства.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.