Неточные совпадения
Мы стали его поздравлять, но поздравления наши, разумеется, были не так живы
и веселы, как
полковник вправе был ожидать по тому, что узнал о тронувших его наших сборах,
и он это заметил, — он окинул своими желтыми глазами комнату
и остановил их на постороннем человеке.
— Какая гадость! — воскликнул
полковник. —
И чем же это кончено, или до сих пор еще не кончено?
— Фуй, фуй! к чему такая ваша клятва! — отвечал
полковник, — все вы здесь выше всяких подозрений, но если товарищи ваши постановили сделать, как они все сделали, то то же самое должны сделать
и вы. Пусть этот господин вас обыщет при всех —
и затем начнется другое дело.
— Но вы должны это сделать! Вы должны, наконец, понять, что ваше упрямство усиливает унизительное для всех нас подозрение… Вам должна, наконец, быть дорога если не ваша честь, то честь всех ваших товарищей — честь полка
и мундира!.. Мы все от вас требуем, чтобы вы сейчас, сию минуту разделись
и дали себя обыскать…
И как поведение ваше уже усилило подозрение, то мы рады случаю, что вы можете быть обысканы при
полковнике… Извольте раздеваться…
Полковник следил за ним желтыми белками своих глаз
и проговорил...
Там, запершись на ключ, находились теперь наш полковой командир, наш ротмистр
и виновник всех наших сегодняшних бед, Август Матвеич. Они вошли в эту комнату по приглашению
полковника,
и о чем они там хотели говорить — никому не было известно. Три офицера
и батюшка заняли ближайшую к комнате позицию сами — по собственному побуждению
и по собственной предусмотрительности, из опасения, чтобы не оставить своих беспомощными в случае, если объяснения примут острый характер.
Полковник пожал на пороге руку поляка
и сказал...
Поляк с достоинством ответил ему поклоном
и молча направился в свою комнату, а
полковник обратился к нам
и сказал...
С этим
полковник кивнул нам головою
и пошел к выходу, а мы все, сколько нас было, наполнили номер ротмистра прежде, чем внизу прогремел блок выходной двери, затворившейся за нашим командиром.
— Да в чем дело-то… что делать-то далее? — стали приступать наши. —
Полковник ушел — вы пылите
и батьку распекаете… Разве мы, в самом деле, его внушений, что ли, стали бы слушать… А где теперь поляк? Черт знает, были ли у него деньги, — что он один теперь у себя в комнате делает? Говорите, пожалуйста, — что решено? Кто же обидчик, кто злодей?
— Да;
и мы с
полковником дали ему слово, что
и мы
и вы будем питать к нему полную доверенность
и станем считать себя все его должниками в течение года, —
и если, по истечении года, ничто не разъяснится
и деньги не отыщутся, тогда мы платим ему двенадцать тысяч, а он их тогда дал согласие взять…
Он передал, просто сказать, он перелил эту веру в нас с
полковником,
и хотя он просил нас, чтобы мы его обыскали, но
и я
и полковник от этого отказались…
И он опять утерся платком
и поехал «представиться
полковнику».
Полковнику он сказал тоже, что Саша «умер как должно честному
и благородному молодому человеку»
и что «иначе он поступить не мог».
Полковник глядел на него в упор долго, кусая, по своему обычаю, маленький леденец,
и потом сказал...
— Нет, — это нехорошо.
Полковник скажет: как же вы слышали такую мораль
и не вступились. Арестовать надо было, кто это говорил.
Полковник тоже этим слухом заинтересовался
и говорит...
— То-то вот, — отвечает
полковник, — но, однако,
и это еще не точно. А вот как вы отнесете такой сон. Моя жена — вы знаете — очень молодая женщина,
и покойный корнет был ей
и родня
и друг ее детства, а потому смерть его ее страшно поразила,
и она сделалась как бы суеверна. Притом мы потеряли ребенка,
и она перед тем видела сон.
— Да-с, — продолжал
полковник, — но ведь вот то
и дело, что у нее это не сон, а видения…
И тут
полковник рассказал батюшке, что бедняжке, нашей молодой, розовенькой полковнице, все мерещится Август Матвеич,
и, по приметам, как раз такой, каков он есть в самом деле, то есть стоит, говорит, где-то перед нею на виду, точно как бывают старинные аглицкие часы в футляре…
Мы, впрочем, этими переговорами не были довольны. По нашему мнению,
полковник отнесся к сообщенному ему открытию недостаточно внимательно
и совсем некстати свел к своим марьяжным интересам.
Все поняли, что мать
полковника, конечно, полька
и что ему, значит, о поляках слышать неприятно.
Ну, наши тогда решили к
полковнику больше не обращаться, а выбрали одного товарища, который был благонадежен нанести кому угодно оскорбление,
и тот поехал будто в отпуск, но в самом деле с тем, чтобы разыскать немедленно Августа Матвеича
и всучить ему деньги, а если не возьмет — оскорбить его.
Неточные совпадения
И вот из ближнего посада, // Созревших барышень кумир, // Уездных матушек отрада, // Приехал ротный командир; // Вошел… Ах, новость, да какая! // Музыка будет полковая! //
Полковник сам ее послал. // Какая радость: будет бал! // Девчонки прыгают заране; // Но кушать подали. Четой // Идут за стол рука с рукой. // Теснятся барышни к Татьяне; // Мужчины против;
и, крестясь, // Толпа жужжит, за стол садясь.
Пролетки были поданы,
и он поехал тот же час к
полковнику, который изумил его так, как еще никогда ему не случалось изумляться.
«Это, однако же, нужно ему сказать», — подумал Чичиков
и, пришедши к
полковнику, объявил, что у него каша
и никакого толку нельзя добиться,
и комиссия построений ворует напропалую.
Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор — что он дельный человек; жандармский
полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты — что он знающий
и почтенный человек; полицеймейстер — что он почтенный
и любезный человек; жена полицеймейстера — что он любезнейший
и обходительнейший человек.
Полковник воскипел благородным негодованьем. Тут же, схвативши бумагу
и перо, написал восемь строжайших запросов: на каком основании комиссия построений самоуправно распорядилась с неподведомственными ей чиновниками? Как мог допустить главноуправляющий, чтобы председатель, не сдавши своего поста, отправился на следствие?
и как мог видеть равнодушно комитет сельских дел, что даже не существует комиссии прошений?