Неточные совпадения
—
Да вот
что!
Ты побывай ко мне.
—
Да что, брат! не знаю, и говорить ли? И
тебе, должно, этому делу не помочь. А уж уважал бы я
тебя; то есть вот как бы уважал,
что на век бы
ты пошел. Только
что нет, не сдействуешь
ты, — говорил Прокудин, выгадывая время, чтобы Костика покрепче разобрало вино и жадность. — А
ты ловок, шельма, на эти дела!
— Настя!
Чего ты? — приставала девочка. — Настя, не плачь так. Мне страшно, Настя; не плачь! —
Да и сама, бедняжечка, с перепугу заплакала; трясет Настю за плечи и плачет голосом. А та ничего не слышит.
—
Что это? — отвечала барыня. — Настасья! Настасья! — А та не слышит. —
Да что ты в самом деле дурачишься-то! — крикнула барыня и толкнула Настасью кулаком в спину.
Прослывешь у них грубияном
да сварою, и пойдет
тебе такая жизнь,
что не раз, не два и не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного: прибери, мол, только, господи, с этого света белого!
—
Да что ты, сибирная этакая…
—
Да что ты нынче брешешь!
—
Да ты говори,
что хочешь сказать-то?
— А то и делаю. Я думала,
что ты ее возьмешь, как по-божьему, как брат; а
ты и здесь зачинаешь все шибком
да рыском; поезжай же с богом: я сама ее приведу…
— Так-то, дочка моя родимая! Таково-то лестно матушке слышать все,
что про
тебя люди носят
да разнашивают.
— К
тебе, — едва выговорила Петровна. — Слухи все такие, словно в бубны бубнят… каково мне слушать-то! Ведь
ты мне дочь. Нешто он, народ-то, разбирает? Ведь он вот
что говорит… просто слушать срам. «Хорошо, говорят, Петровна сберегла дочку-то!» Я знаю,
что это неправда,
да ведь на чужой роток не накинешь моток. Так-то, дочка моя, Настюшка! Так-то, мой сердечный друг! — договаривала старуха сквозь слезы и совсем заплакала.
—
Чего ты не раздеваешься? Жарко в свите-то,
да еще подпоясамшись.
— Чудно это, я говорю, как если любишь мужа-то,
да зайдешь в тяжесть и трепыхнется в
тебе ребенок. Боже
ты мой, господи! Такою тут мертвой любовью-то схватит к мужу: умерла б, кажется, за него;
что не знать бы, кажется,
что сделала. Право.
—
Да ведь
ты ж говорил,
что их-то
ты не боишься.
—
Да как же
ты узнаешь! Теперь, если по воде пущен, — ну сейчас на воде видать тому,
что на этом знается. Опять есть ветряные,
что по ветру напущены; ну опять, кто его напустил, тоже есть средствие узнать. А огневого как
ты узнаешь? Огонь сгорел, и нет его. Узнавай по
чему хочешь!
— Что-то
ты у меня на старости-то лет не умна уж становишься?
Да разве я Настю для своей корысти приневоливаю работать?
Первое дело,
что Прокудин больше как на половину заделил Костика, а кроме того, еще из его доли вывернул двести ассигнациями Насте на справу
да сто пятьдесят на свадьбу, «так как
ты сам, говорит, это обещал».
—
Что ты, благая! Люди от каких мужьев,
да и то гуляют; а от твоего-то и бог простит другую любовь принять.
Не одна Варвара делала Насте этакие претексты, даже и невестка Домна, с своего доброго сердца, говорила ей: «И-и!
да гуляй, Настя. Ведь другие ж гуляют.
Чего тебе-то порожнем ходить? Неш
ты хуже других; аль
тебе молодость не надо будет вспомянуть?» Но Настя все оставалась Настею. Все ей было грустно, и все она не знала,
что поделать с своею тоскою. А о «гулянье» у нее и думки не было.
—
Да что они мне? тьфу! Больше ничего. Меня твоя душа кроткая
да доля кручинная совсем с ума свели. Рученьки мои опускаются, как о
тебе згадаю.
—
Да за
что ж так! Аль
ты мне не веришь?
—
Да какой смех! Горе мое над
тобою смеется.
Чего ты, как тень сухая, за мной тащишься?
—
Да убей. Хоть сейчас убей. Мне
что моя жизнь! Только
ты ж за меня пострадаешь.
— Нет,
ты слушай. Мне горе все равно. Я горя не боюсь. А
ты теперь хоть кой-как
да живешь.
Ты мужик, твоя доля все легче моей. А как мы с
тобой свяжемся, тогда-то
что будет?
—
Да что тебе, высветило,
что ли? — смеясь, спрашивала Домна.
— Ах,
да не знаю!
Что ты меня спрашиваешь, про
что я не знаю.
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно.
Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай
тебе еще награду за это?
Да если б знали, так бы
тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах
ты, рожа!
Хлестаков.
Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты,
что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А
ты что? — начинаешь плутнями,
тебя хозяин бьет за то,
что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет
тебе брюхо
да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого,
что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь?
Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)
Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного;
да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или
тебя хотят повесить.