Неточные совпадения
—
Да вот
что!
Ты побывай ко мне.
—
Да что, брат! не знаю, и говорить ли? И
тебе, должно, этому делу не помочь. А уж уважал бы я
тебя; то есть вот как бы уважал,
что на век бы
ты пошел. Только
что нет, не сдействуешь
ты, — говорил Прокудин, выгадывая время, чтобы Костика покрепче разобрало вино и жадность. — А
ты ловок, шельма, на эти дела!
— Настя!
Чего ты? — приставала девочка. — Настя, не плачь так. Мне страшно, Настя; не плачь! —
Да и сама, бедняжечка, с перепугу заплакала; трясет Настю за плечи и плачет голосом. А та ничего не слышит.
—
Что это? — отвечала барыня. — Настасья! Настасья! — А та не слышит. —
Да что ты в самом деле дурачишься-то! — крикнула барыня и толкнула Настасью кулаком в спину.
Прослывешь у них грубияном
да сварою, и пойдет
тебе такая жизнь,
что не раз, не два и не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного: прибери, мол, только, господи, с этого света белого!
—
Да что ты, сибирная этакая…
—
Да что ты нынче брешешь!
—
Да ты говори,
что хочешь сказать-то?
— А то и делаю. Я думала,
что ты ее возьмешь, как по-божьему, как брат; а
ты и здесь зачинаешь все шибком
да рыском; поезжай же с богом: я сама ее приведу…
— Так-то, дочка моя родимая! Таково-то лестно матушке слышать все,
что про
тебя люди носят
да разнашивают.
— К
тебе, — едва выговорила Петровна. — Слухи все такие, словно в бубны бубнят… каково мне слушать-то! Ведь
ты мне дочь. Нешто он, народ-то, разбирает? Ведь он вот
что говорит… просто слушать срам. «Хорошо, говорят, Петровна сберегла дочку-то!» Я знаю,
что это неправда,
да ведь на чужой роток не накинешь моток. Так-то, дочка моя, Настюшка! Так-то, мой сердечный друг! — договаривала старуха сквозь слезы и совсем заплакала.
—
Чего ты не раздеваешься? Жарко в свите-то,
да еще подпоясамшись.
— Чудно это, я говорю, как если любишь мужа-то,
да зайдешь в тяжесть и трепыхнется в
тебе ребенок. Боже
ты мой, господи! Такою тут мертвой любовью-то схватит к мужу: умерла б, кажется, за него;
что не знать бы, кажется,
что сделала. Право.
—
Да ведь
ты ж говорил,
что их-то
ты не боишься.
—
Да как же
ты узнаешь! Теперь, если по воде пущен, — ну сейчас на воде видать тому,
что на этом знается. Опять есть ветряные,
что по ветру напущены; ну опять, кто его напустил, тоже есть средствие узнать. А огневого как
ты узнаешь? Огонь сгорел, и нет его. Узнавай по
чему хочешь!
— Что-то
ты у меня на старости-то лет не умна уж становишься?
Да разве я Настю для своей корысти приневоливаю работать?
Первое дело,
что Прокудин больше как на половину заделил Костика, а кроме того, еще из его доли вывернул двести ассигнациями Насте на справу
да сто пятьдесят на свадьбу, «так как
ты сам, говорит, это обещал».
—
Что ты, благая! Люди от каких мужьев,
да и то гуляют; а от твоего-то и бог простит другую любовь принять.
Не одна Варвара делала Насте этакие претексты, даже и невестка Домна, с своего доброго сердца, говорила ей: «И-и!
да гуляй, Настя. Ведь другие ж гуляют.
Чего тебе-то порожнем ходить? Неш
ты хуже других; аль
тебе молодость не надо будет вспомянуть?» Но Настя все оставалась Настею. Все ей было грустно, и все она не знала,
что поделать с своею тоскою. А о «гулянье» у нее и думки не было.
—
Да что они мне? тьфу! Больше ничего. Меня твоя душа кроткая
да доля кручинная совсем с ума свели. Рученьки мои опускаются, как о
тебе згадаю.
—
Да за
что ж так! Аль
ты мне не веришь?
—
Да какой смех! Горе мое над
тобою смеется.
Чего ты, как тень сухая, за мной тащишься?
—
Да убей. Хоть сейчас убей. Мне
что моя жизнь! Только
ты ж за меня пострадаешь.
— Нет,
ты слушай. Мне горе все равно. Я горя не боюсь. А
ты теперь хоть кой-как
да живешь.
Ты мужик, твоя доля все легче моей. А как мы с
тобой свяжемся, тогда-то
что будет?
—
Да что тебе, высветило,
что ли? — смеясь, спрашивала Домна.
— Ах,
да не знаю!
Что ты меня спрашиваешь, про
что я не знаю.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
