Неточные совпадения
—
Да ведь
ты сказал,
что изволишь писать к начальнику Петруши.
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять
тебя одного в трактире!
Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме,
да засел в тюрьме. Беда
да и только! Как покажусь я на глаза господам?
что скажут они, как узнают,
что дитя пьет и играет.
Да что ж я сделал матушке-то твоей?» — «
Что ты сделал? — отвечал я.
— Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, коли
ты на крепость нашу надеешься.
Да с Машей-то
что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождемся сикурса; [Сикурс (воен., устар.) — помощь.] ну, а коли злодеи возьмут крепость?
— Нет, Василиса Егоровна, — продолжал комендант, замечая,
что слова его подействовали, может быть, в первый раз в его жизни. — Маше здесь оставаться не гоже. Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная.
Да и
тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром
что ты старуха, а посмотри,
что с
тобою будет, коли возьмут фортецию приступом.
— Не упрямься!
что тебе стоит? плюнь
да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку».
Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава
тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. —
Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я
тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка,
да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой».
Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня
да за моих ребят за то,
что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками…
Да знаешь ли
ты,
что я с
тебя живого кожу велю содрать на тулупы?»
Я надел тулуп и сел верхом, посадив за собою Савельича. «Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, —
что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча
да овчинный тулуп не стоят и половины того,
что они, мошенники, у нас украли, и того,
что ты ему сам изволил пожаловать;
да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».
—
Что ты это, сударь? — прервал меня Савельич. — Чтоб я
тебя пустил одного!
Да этого и во сне не проси. Коли
ты уж решился ехать, то я хоть пешком
да пойду за
тобой, а
тебя не покину. Чтоб я стал без
тебя сидеть за каменной стеною!
Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от
тебя не отстану.
— Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он
тебя государем не признает, так нечего у
тебя и управы искать, а коли признает,
что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную
да запалить там огоньку: мне сдается,
что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.
— Полно, Наумыч, — сказал он ему. —
Тебе бы все душить
да резать.
Что ты за богатырь? Поглядеть, так в
чем душа держится. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?
— Твоя невеста! — закричал Пугачев. —
Что ж
ты прежде не сказал?
Да мы
тебя женим и на свадьбе твоей попируем! — Потом, обращаясь к Белобородову: — Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели; сядем-ка
да поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим,
что с ним сделаем.
—
Да говорят,
что с
тобою сладить трудновато; нечего сказать: дал
ты себя знать.
— Сам
ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли было при твоих людях объявить,
что дочь Миронова жива.
Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!
— Слушай, — продолжал я, видя его доброе расположение. — Как
тебя назвать не знаю,
да и знать не хочу… Но бог видит,
что жизнию моей рад бы я заплатить
тебе за то,
что ты для меня сделал. Только не требуй того,
что противно чести моей и христианской совести.
Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы
ты ни был и
что бы с
тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…
Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот
тебе и государев кум! Из огня
да в полымя… Господи владыко!
чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.
— Ну, — продолжал Зурин, — так и быть. Будет
тебе квартира. А жаль… Мы бы попировали по-старинному… Гей! малый!
Да что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится? Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не обидит,
да хорошенько ее в шею.
Старик был тронут. «Ох, батюшка
ты мой Петр Андреич! — отвечал он. — Хоть раненько задумал
ты жениться,
да зато Марья Ивановна такая добрая барышня,
что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям,
что такой невесте не надобно и приданого».
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.