Неточные совпадения
—
Да ведь
ты сказал,
что изволишь писать к начальнику Петруши.
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять
тебя одного в трактире!
Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме,
да засел в тюрьме. Беда
да и только! Как покажусь я на глаза господам?
что скажут они, как узнают,
что дитя пьет и играет.
Да что ж я сделал матушке-то твоей?» — «
Что ты сделал? — отвечал я.
— Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, коли
ты на крепость нашу надеешься.
Да с Машей-то
что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождемся сикурса; [Сикурс (воен., устар.) — помощь.] ну, а коли злодеи возьмут крепость?
— Нет, Василиса Егоровна, — продолжал комендант, замечая,
что слова его подействовали, может быть, в первый раз в его жизни. — Маше здесь оставаться не гоже. Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная.
Да и
тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром
что ты старуха, а посмотри,
что с
тобою будет, коли возьмут фортецию приступом.
— Не упрямься!
что тебе стоит? плюнь
да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку».
Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава
тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. —
Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я
тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка,
да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой».
Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня
да за моих ребят за то,
что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками…
Да знаешь ли
ты,
что я с
тебя живого кожу велю содрать на тулупы?»
Я надел тулуп и сел верхом, посадив за собою Савельича. «Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, —
что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча
да овчинный тулуп не стоят и половины того,
что они, мошенники, у нас украли, и того,
что ты ему сам изволил пожаловать;
да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».
—
Что ты это, сударь? — прервал меня Савельич. — Чтоб я
тебя пустил одного!
Да этого и во сне не проси. Коли
ты уж решился ехать, то я хоть пешком
да пойду за
тобой, а
тебя не покину. Чтоб я стал без
тебя сидеть за каменной стеною!
Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от
тебя не отстану.
— Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он
тебя государем не признает, так нечего у
тебя и управы искать, а коли признает,
что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную
да запалить там огоньку: мне сдается,
что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.
— Полно, Наумыч, — сказал он ему. —
Тебе бы все душить
да резать.
Что ты за богатырь? Поглядеть, так в
чем душа держится. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?
— Твоя невеста! — закричал Пугачев. —
Что ж
ты прежде не сказал?
Да мы
тебя женим и на свадьбе твоей попируем! — Потом, обращаясь к Белобородову: — Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели; сядем-ка
да поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим,
что с ним сделаем.
—
Да говорят,
что с
тобою сладить трудновато; нечего сказать: дал
ты себя знать.
— Сам
ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли было при твоих людях объявить,
что дочь Миронова жива.
Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!
— Слушай, — продолжал я, видя его доброе расположение. — Как
тебя назвать не знаю,
да и знать не хочу… Но бог видит,
что жизнию моей рад бы я заплатить
тебе за то,
что ты для меня сделал. Только не требуй того,
что противно чести моей и христианской совести.
Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы
ты ни был и
что бы с
тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…
Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот
тебе и государев кум! Из огня
да в полымя… Господи владыко!
чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.
— Ну, — продолжал Зурин, — так и быть. Будет
тебе квартира. А жаль… Мы бы попировали по-старинному… Гей! малый!
Да что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится? Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не обидит,
да хорошенько ее в шею.
Старик был тронут. «Ох, батюшка
ты мой Петр Андреич! — отвечал он. — Хоть раненько задумал
ты жениться,
да зато Марья Ивановна такая добрая барышня,
что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям,
что такой невесте не надобно и приданого».
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно.
Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай
тебе еще награду за это?
Да если б знали, так бы
тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах
ты, рожа!
Хлестаков.
Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты,
что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А
ты что? — начинаешь плутнями,
тебя хозяин бьет за то,
что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет
тебе брюхо
да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого,
что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь?
Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)
Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного;
да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или
тебя хотят повесить.