Неточные совпадения
Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать;
им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять лет
ему никто не скажет «здравствуйте» (потому что фельдфебель говорит «здравия желаю»).
Мне вздумалось завернуть под навес,
где стояли наши лошади, посмотреть, есть ли у
них корм, и притом осторожность никогда не мешает: у меня же была лошадь славная, и уж не один кабардинец на нее умильно поглядывал, приговаривая: «Якши тхе, чек якши!» [Хороша, очень хороша! (тюрк.)]
— Поди прочь, безумный мальчишка!
Где тебе ездить на моем коне? На первых трех шагах
он тебя сбросит, и ты разобьешь себе затылок об камни.
При этом имени глаза Казбича засверкали, и
он отправился в аул,
где жил отец Азамата.
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых
ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только
оно доказывает неимоверную
его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде,
где видит
его необходимость или невозможность
его уничтожения.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб
они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге,
где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа.
— Все так, все так, — пробормотал
он, — уж эти мне проводники! чутьем слышат,
где можно попользоваться, будто без
них и нельзя найти дороги.
Я остановился в гостинице,
где останавливаются все проезжие и
где между тем некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три инвалида, которым она поручена, так глупы или так пьяны, что от
них никакого толка нельзя добиться.
— Экой ты, братец!.. Да знаешь ли? мы с твоим барином были друзья закадычные, жили вместе… Да
где же
он сам остался?..
— Ах, точно, — быстро отвечал
он, — мне вчера говорили: но
где же
он?
— Постой, постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за дверцы коляски, — совсем было забыл… У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович… я
их таскаю с собой… думал найти вас в Грузии, а вот
где Бог дал свидеться… Что мне с
ними делать?..
«Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию не понравится; там нечисто!» Не поняв точного значения последнего слова, я велел
ему идти вперед, и после долгого странствовия по грязным переулкам,
где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.
«
Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза.
Он был слепой, совершенно слепой от природы.
Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты
его лица.
— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника;
он мне знаком — был прошлого года в отряде; как я
ему сказал,
где мы остановились, а
он мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой… уж видно, здесь к этому привыкли.
Да скажи, кабы
он получше платил за труды, так и Янко бы
его не покинул; а мне везде дорога,
где только ветер дует и море шумит!
Спустясь в середину города, я пошел бульваром,
где встретил несколько печальных групп, медленно подымающихся в гору; то были большею частию семейства степных помещиков; об этом можно было тотчас догадаться по истертым, старомодным сюртукам мужей и по изысканным нарядам жен и дочерей; видно, у
них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому что
они на меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел
их в заблуждение, но, скоро узнав армейские эполеты,
они с негодованием отвернулись.
На площадке близ
него построен домик с красной кровлею над ванной, а подальше галерея,
где гуляют во время дождя.
На крутой скале,
где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльбрус; между
ними было два гувернера с своими воспитанниками, приехавшими лечиться от золотухи.
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома,
где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от
его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
— Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя…
Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
Я дал сорок рублей лишних и перекупил
его; за это я был вознагражден взглядом,
где блистало самое восхитительное бешенство.
— Что для меня Россия? — отвечал ее кавалер, — страна,
где тысячи людей, потому что
они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами…
—
Где нам, дуракам, чай пить! — отвечал я
ему, повторяя любимую поговорку одного из самых ловких повес прошлого времени, воспетого некогда Пушкиным.
Верстах в трех от Кисловодска, в ущелье,
где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это — ворота, образованные природой;
они подымаются на высоком холме, и заходящее солнце сквозь
них бросает на мир свой последний пламенный взгляд.
Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно
их — совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн
оно изменяется;
где был вчера камень, там нынче яма.
— А вот слушайте: Грушницкий на
него особенно сердит —
ему первая роль!
Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот
где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит, — на шести шагах
их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали тут же, а сами по узкой тропинке взобрались на площадку,
где ожидал нас Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали Иваном Игнатьевичем; фамилии
его я никогда не слыхал.
— Берегитесь! — закричал я
ему, — не падайте заранее; это дурная примета. Вспомните Юлия Цезаря!? [По преданию, Юлий Цезарь оступился по дороге в сенат,
где был убит заговорщиками.]
Неточные совпадения
Деревня,
где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред
ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Ответа нет.
Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье //
Он едет; лишь вошел…
ему // Она навстречу. Как сурова! //
Его не видят, с
ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: //
Где,
где смятенье, состраданье? //
Где пятна слез?..
Их нет,
их нет! // На сем лице лишь гнева след…
И так
они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый
он приял венец. //
Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. //
Он был простой и добрый барин, // И там,
где прах
его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но
он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав,
он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.