Об заклад побиться не хотите ль, Что он московский житель? Но впрочем не дивлюсь, что здесь скучает он; Блестящий бал, да что за тон, La société est si mêlée De ces figures qu'on voit passer Au boulevard, à l'assemblée...
Да, требовать любви, конечно, безрассудно, Я и не требую — мне поздно покупать Лукавый поцелуй признаньями и лестью. Моя душа с твоей душой Не встретились… что делать — бог с тобой… Позволь мне дорожить по крайней мере честью!.. Честь, имя — вот чего я требую от вас. Вы их толпе на поруганье дали, Я внятно говорю… вы всё не понимали, Поймите же меня, хотя на этот раз.
О это нестерпимо!.. что ж он сам Не явится сюда, мой тайный обвинитель, Пусть повторит при мне — пускай покажет вам Все доказательства… вы этого хотите. А если он не явится? Какой Найдете вы предлог, чтоб оправдаться?
Подумай, Оленька: одно лишь средство Окончить всё: скажи мне да иль нет; Скорей, скорей, какой-нибудь ответ. Но также вспомни время детства. Заботы, ласки матери ее Тебя не покидали ни мгновенья, Чужая ей, ты с ней делила всё. Есть сердце у тебя? смущенье, Страх, обморок!.. Ну, право, я не зверь, Прошу лишь слово правды… не хотите!.. Ошибся я — не надобно — идите.
Я утверждал всегда: Чего судьба упрямая захочет, Пусть целый мир хлопочет, А сбудется наверно, — да! Князь Звездич, например, была ему острастка — А нынче сам ко мне на вечер назвался. Играть не станет он, посмотрит только… сказка! Уж быть тому, за что я раз взялся! Вот, кажется, он сам, какое нетерпенье! Явился прежде всех.
Пусть так! — возьми назад, возьми Ты дружбу глупую — всё кончено меж нами, Я никогда не дорожил людьми, Тем боле гордецами! А чем же лучше ты меня! Тем, что беснуешься, кричишь ты без разбору. А я, рассудок свой храня, Немного говорю, да в пору!.. Чем виноват я, что жена Тебе немного неверна… С такою совестью измученной и грозной Тебе бы в монастырь, — а уж влюбляться поздно. А хочешь ты купить прощение грехов, Молчи, терпи…
Сейчас Я кончу мой рассказ. Пред вашим домом утром рано Дольчини был найден на мостовой В крови, с разбитой головой; Вы всех уверили, что пьяный Он выскочил в окно, — Так это и осталось! но Волшебной сказкою меня не обморочишь И кем он был убит, скажу я, если хочешь!
Изволь, тебя утешить можно. Ты знаешь Оленьку — она, Бедняжка, в князя влюблена. Он для нее езжал ко мне, меж ними Что было, я не знаю, только всё Упало на жену, намеками своими Ты очернил ее! Но я хотел знать правду… и не много Трудился — Оленька призналась: строго Я поступил, — но требует нужда, Она мой дом оставит навсегда.
Не знает! О, невинность! Посмотрите, Какой серьезный вид и недовольный взор. Да я не знал, что вы такой актер; А для кого, скажите-ка по чести, Езжали вы к нему так часто в дом, А кто с утра ждал под окном, Как вы проедете… уж я на вашем месте Теперь, когда открылося, когда Она без крова, жертвою стыда, Осуждена искать дневного пропитанья, Уж я женился бы… хотя б из состраданья.
Вы это думали?.. А, это оскорбленье. Останьтесь же при первом мненьи, И, прежде чем решит свинец, Я докажу, что я не трус и не подлец. Хотите ль правду знать?
Я всё исполню, я признаюсь, — поскорее, Еще есть время, говори, чего Ты хочешь… смерть всего страшнее, Смерть, смерть — да, я люблю его, Нет, нет, — то было заблужденье, Ребячество, обман, воображенье, Я не любила никого…
День, час тому назад, хотел я крови, мести; Защитник прав своих и чести С надеждой трепетной в груди Я думал отразить позор и обвиненье, И я ошибся; с глаз слетело заблужденье — Вы правы, торжествуйте — впереди Вас ждут победы славные, как эта, Отчаянье мужей, рукоплесканье света, И мало ль женщин есть, во всем подобных ей?
Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели, но при нем был донской казак Платов, который этого склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил.
Хотя молчать и тащить хоть бы и легкую лягушку три тысячи верст не бог знает какое удовольствие, но ее ум привел уток в такой восторг, что они единодушно согласились нести ее.
Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.
Вот и еще особенность нашего времени: презирать писание ради литературы, хотя и помнишь, и соглашаешься <там> с Белинским, что у настоящей литературы цель — сама литература, художественность, а остальное приложится. Но слишком противны эти наши самодовольные деятели литературы сегодня, а потому и их литература, даже если и не лишена чисто литературных достоинств.
И на что мне прошлое теперь? Что там? — окровавленные плиты Или замурованная дверь, Или эхо, что еще не может Замолчать, хотя я так прошу… С этим эхом приключилось то же, Что и с тем, что в сердце я ношу.