Неточные совпадения
Сегодня был у квартирной хозяйки. Угощала водкой и ветчиной. Насчет самоубийства разговору не было. Выпили по пяти рюмок. Вечером гулял у балаганов. Христосовался с четырнадцатью человеками, не считая жен и детей. Встретился с бывшим
своим хозяином. Подошел к нему и говорю: «Христос воскресе, Парамон Иваныч!» А он
мне: «Пошел прочь, мерзавец!»
Вечером хозяйка, увидя
меня не в
своем виде, отняла у
меня складной нож. Ты, говорит, с пасхального-то пьянства, пожалуй, зарезаться задумаешь.
Мне нужно старичка, потому у
меня две молодые горничные, а
я в
своем доме шуры-муры не потерплю.
Капиталов, говорю, у нас нет, но мы рассчитываем на дядиньку и тетиньку, так нак у них в
своем месте по дому, а он
мне: «Представь копию с духовного завещания».
Сегодня проснулся раньше обыкновенного, так как идет дождь и на лицо мое брызнул поток воды, протекающий сквозь крышу в потолке. Расставил по углам для стока воды всю имеющуюся у
меня посуду и сижу в
своей даче в калошах и под зонтиком и придумываю хитрости, чтобы завладеть табачницей, а с нею вместе и табачной лавкой.
Я же, нисколько не оробев, раскрыл
свои объятия и рявкнул голосом Леонидова из Александринского театра сицевое: «Собрат, приди ко
мне на грудь!» Сцена эта подействовала.
Вот уже месяц, как не писал
я своего дневника.
Как ни оправдывался
я, как ни выставлял на вид, что вот уже в течение месяца несу на себе наказание запрещения розничной покупки водки через прислугу, а обязан довольствоваться четвертной бутылью в неделю, да и то пополам с французом, вследствие чего терплю явный ущерб в исполнении моих обязанностей в качестве медиума, — ничего не помогло, и она обещала привести
свою угрозу в исполнение.
Не успел г. Женский кончить
своей речи, как с кресла вскочил Николай Усталов, второй уполномоченный от Александровского рынка, и крикнул: «Это что, а запряг бы
я вас к нашему хозяину да заставил бы торговать каждый день, не исключая и воскресеньев, так посмотрел бы
я тогда, как у вас рожи-то вытянулись!» Председатель звонком призвал его к порядку, но он не унимался и кричал: «А со двора ходить два раза в год, да не сметь иметь при себе денег, и не знать, за какое жалованье служишь!» Члены совета схватили его за фалды сюртука и, посадив в кресло, водворили порядок.
Сначала думал сказать, что в ее отсутствие на соседской даче был пожар, во время которого
я, не щадя живота
своего, до последней капли крови, спасал ее имущество, впопыхах много переломал, перебил и даже расшиб себе глаз; но как скажешь ей об этом, коли мы с служителем Иваном в контрах из-за горничной.
Хоть
я и получаю от генеральши двадцать пить рублей в месяц жалованья за
своё медиумство, но этого
мне мало, так как Марья Дементьевна с каждым днем становится все — более
я более похожею на бездонную бочку — и того подай, и другого, и третьего.
Об издании газеты советовался с портерщиком. А какие же, говорит, ты будешь защищать интересы? Известно, говорю,
свои собственные. Придумали и заглавие газеты. Газета будет называться «Сын Гостиного Двора». Сообщил об этом Марье Дементьевне, Отлично, говорит. А часы золотые
мне купишь?
«Под залог вещей мы даем, — кричал он, — под товары даем, под пенсии даем;
мною самим опутано до сотни пенсионеров, и им не видать
своей пенсии до самой смерти, так нельзя ли нам давать молодым матерям под залог грудных детей?
Хоть
я и не публиковал о
своем намерении издавать в будущем году газету, а ограничился только сообщением моей мысли портерщику и мелочному лавочнику, но о намерении моем знают уже очень многие. Сегодня поутру приходил даже один господин с предложением
своих услуг по части сотрудничества в газете.
— Вон! — крикнул
я, затопав ногами, вбежал в
свою комнату и упал к себе на кровать. — Боже, — восклицал
я, — о каком же слиянии и объединении славян толкуют наши славянофилы! Ну, что общего между
мною ярославцем и этим полунемцем? — Но вдруг вспомнил, что и самый лучший наш ученый славянофил назывался немецкой фамилией Гильфердинга, и перестал бесноваться.
На днях познакомился
я через Флюгаркина в Палкином трактире еще с одним сочинителем, по имени Практикановым. Практиканов, как он сам
мне объяснил, происходит из семинаристов и на
своем веку прошел огонь, и воды, и медные трубы. После третьей «двухспальной» рюмки водки он произнес...
Практиканов встал со стула, выпрямился во весь рост, указал перстом в неопределенное пространство и в таком виде умолк. О, как величествен был он в эту минуту в
своем всеведении!..
Я не выдержал, бросился к нему на грудь и чуть не зарыдал от умиления.
Вижу, что будто бы прогуливаюсь
я по набережной Фонтанки, и странное дело, в каждом выкрике разносчика, в стуке экипажных колес, в свистке городового, в предложении извозчика
своих услуг — одним словом, во всем слышу любезные
мне два слова «савуар вивр». В великой радости встречаюсь у самого Цепного моста с приятелем моим Митрофаном Флюгаркиным, но вот диво, даже и он вместо обычного «здравствуй», приветствует
меня словами: «желаю тебе „савуар вивра“».
Целый день писал
свой роман и писал до одеревенения руки. Вечером Марья Дементьевна смазывала
мне руку беленым маслом.
Вечером был у
меня литератор Практиканов и принес
мне богатейший материал для моей газеты «Сын Гостиного Двора». Материал этот есть не что иное, как интимное письмо Турецкого Султана к Князю Бисмарку о
своем житье-бытье. К Практиканову оно попало из мелочной лавки вместе с завернутой в него колбасой. Вот это письмо...
Я вполне чувствую, что не достоин этих благ, но ведь смешно было бы отказаться от
своего счастья.
Сотрудники так и валят ко
мне валом и, ведь что удивительно, предлагают
свои статьи безвозмездно. Пробовал их посылать в редакцию «Сын Отечества»: пойдите, говорю, туда; там любят безвозмездные статьи, так ведь не идут. Нет, говорят, Касьян Иваныч, мы уж к вам, потому у вас угощение и все эдакое.
С понуренной головой и как ошпаренный, отправился
я в
свою комнату и плюхнулся на первый попавшийся стул.
— Что, измылили шею-то? — спросил городовой, который вследствие развития
своего слуха слышал все от слова до слова, что говорила
мне в зале генеральша.
Я не отвечал на его вопрос, молчал и соображал в
своем уме, как бы дойти
мне до той благонамеренности, чтобы следующий фельетон был одобрен генеральшей.
Как художник,
я принадлежу к числу самоучек; с семилетнего возраста начал
я лепить из черного хлеба коровок, барашков, и всю
свою жизнь положил в это занятие.
— Не надо. Это
свой человек, — сказал граф. — Здравствуй! Садись! — обратился он ко
мне.
— Знаю, но видишь ли, в чем дело: улан Крестовский человек неосновательный, Авенариус — кто его знает, где теперь? Маркевич в Москве; что же касается до Лескова, то он, кажется, начинает уже сворачивать со
своей дороги. На днях камердинер читал
мне его повесть — «Запечатленный ангел» и, представь себе, ни слова об энгелистах! Ты человек солидный, основательный, так возьмись за это дело и напиши; в денежном отношении обижен не будешь, и, кроме того, по моему влиянию
я могу тебе услужить еще кой-чем.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили
своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под
свой покров.
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души
своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.