Неточные совпадения
Мы оставили русских
на марше от пепелища розенгофского форпоста к Сагницу. Немой, как мы сказали, служил им вожатым. Горы, по которым они
шли, были так высоки, что лошади, с тяжестями взбираясь
на них (употреблю простонародное сравнение), вытягивались, как прут, а спалзывая с них, едва не свертывались в клубок. Вековые анценские леса пробудились тысячами отголосков; обитавшие в них зверьки, испуганные необыкновенною тревогой, бежали, сами не зная куда, и попадали прямо в толпы солдат.
Немой, ведя русских, потому что приказано ему было вести их, горевал при мысли, зачем такое множество людей
идет на убой себе подобных.
— И та и другие
идут без зова, Никита Иванович! Дни наши в руце Божией: ни одной иоты не прибавим к ним, когда они сочтены. Верь, и моему земному житию предел близок: сердце вещун, не обманщик. Лучше умереть, чем замирать всечасно. Вчера я исповедался отцу духовному и сподобился причаститься святых тайн; ныне, если благословит Господь, исполню еще этот долг христианский. Теперь хочу открыть тебе душу свою. Ты меня давно знаешь, друг, но знаешь ли, какой тяжкий грех лежит
на ней?
При этих словах Кропотов очнулся; он посмотрел
на друга с сожалением, будто хотел сказать: зачем
шлют тебя? Потом взял бумагу, которую писал, сложил ее бережно, перекрестился и, отдавая ее Полуектову, примолвил...
Пушки их
на нем расставлены; драгуны спешились и
посылают шведам свои посылки
на разрешение; знамена веют по воздуху; литаврщик в своей колясочке бьет переправу; плотники с топорами и кирками стоят
на зубьях разрушенного моста; работа кипит под тучею пуль и картечи; перекладины утверждены; драгуны перебираются по этому смертному переходу, и — пасс Эмбаха завоеван.
Как покорное дитя, старец
шел всегда, куда его только звали именем друга. Ныне путеводимый своею Антигоною [Антигона — героиня одноименной трагедии Софокла (род. около 497–406 гг. до н. э.).], он ускорял шаги, потому что каждый шаг приближал его к единственному любимцу его сердца. Сначала все было тихо вокруг них. Вдруг шум, подобный тому, когда огромная стая птиц летит
на ночлег, прорезал воздух.
— Русские бегут! нет спасения! — продолжала Ильза, ломая себе руки. — Злодей будет торжествовать! злодей заочно насмеется надо мной!.. Оставайся ты, слепец, один: меня оставило же Провидение! Что мне до бедствий чужих? Я в няньки не нанималась к тебе.
Иду — буду сама действовать!
на что мне помощь русских, Паткуля;
на что мне умолять безжалостную судьбу? Она потакает злодеям. Да, ей весело, любо!
— Видишь, конь не имеет седока: излови его и лети
на нем прямо в ряды шведские, промчись только мимо них, как дух, и пронеси весть, что главная армия русских
идет в обход от Пекгофа.
— Зато вы, генерал, — говорила она Паткулю, — исполнили обет нашего пилигрима, захромавшего
на пути к хорошему столу и к храму
славы: вам, конечно, сладко будет и уснуть
на миртах и лаврах.
Она бежит
на ближайший пикет, берет из костра пылающую головню, упрашивает трех солдат
идти за нею. Солдаты ей повинуются; один из них берет головню в руки.
— От сего часа бросаю все.
Иду, следую за тобою. Скажи, что мне надобно делать! Клянусь, что
пойду за тобою, как ребенок за кормилицею своею, как струя за потоком. — Нет, нет! я не клянусь; я не клялся еще… Ты сказал мне, что я
на этом свете не узнаю имени матери и никогда ее не увижу.
— Ай, да это наши, русские! — вскричал один солдат. —
Шли на волков, а попали
на баранов. Да вот и чернец. Благослови, отче!
—
На нее-то мы и маршируем, прямо-таки
на шведский караул; да, хвастать нечего, идем-то не одни, за отрядом князя Василия Алексеевича Вадбольского.
Маленький Владимир за ласки его платил тем же по-своему; он
пошел к нему охотно
на руки и неохотно сошел с них.
Говорят, что железо, которое
пошло в него, стоило целого дома, и потому-то Балдуин, получа его в наследство, спешил сломать
на продажу.
Когда мое отечество гибнет в пожарах и неволе; когда мои ближние, мои друзья
идут тысячами населять степи сибирские, в то время имя Петра, виновника этих бедствий,
на устах моих и, может быть, в моем сердце заменило имя законного моего государя…
Послали к Фюренгофу с испрошением
на все это его утверждения, согласно известному условию.
Паткуль уехал ко двору Петра. Проводив мнимого господина Фишерлинга, швейцарка
шла, рыдая, в свое отечество за угрюмым отцом своим и, казалось, готова была выплакать свое сердце. Ей назначено тайное свидание в Германии: любовь или жалость его назначили, мы не знаем, но известно только нам, что без того б Роза осталась умереть
на мызе, где похоронила свое спокойствие и счастие.
Признаюсь, волосы встали у меня дыбом, но я зажмурил глаза, подумал, что
иду на сражение, и, открыв их, уже смелее
шел за мертвецом.
Пойдем успокоить ваших спутников, дожидающихся вас
на мызе с нетерпением».
Недолго смеялась Кете; недолго была она беззаботна: будущий комендант Мариенбурга заговорил о женитьбе и просил вычеркнуть три мучительные недели из назначенного до нее срока. Пастор призадумался.
На беду Кете, пришел в минуту этого раздумья мариенбургский бургомистр и, узнав, о чем
шло дело, советовал отложить брачное торжество до окончания войны.
Вечером того же дня пришло в местечко известие, что отряд Брандта, вышедший из Мариенбурга, не нашел
на розенгофском форпосте ничего, кроме развалин, и ни одного живого существа, кроме двух-трех израненных лошадей; что Брандт для добычи вестей
посылал мили за три вперед надежных людей, которые и донесли о слышанной ими к стороне Эмбаха перестрелке, и что, вследствие этих слухов, отряд вынужден был возвратиться в Менцен и там окопаться.
—
Иди, куда зовет тебя Провидение. Мне ль, старцу, тонкою нитью привязанному к земле, задерживать тебя
на пути твоем? Разрешу и полечу. Пора и мне поставить в уголок хрупкий посох. Готово сердце мое, о боже! готово!
— Сдача?
Слава богу! — воскликнул пастор и в благоговении, сложив руки
на грудь, прочитал про себя молитву. — Не отложить ли нам свадьбу до заключения мира?
Ужас объял всех. Новобрачные спешили в другую комнату, а навстречу им — штык-юнкер Готтлиг, особенно преданный цейгмейстеру, с известием, что комендант с несколькими офицерами перебрался уже
на ту сторону и прислал сказать, что у него
идут переговоры о сдаче замка
на выгоднейших условиях: гарнизону и жителям местечка предоставлен свободный выход; имущество и честь их обезопасены; только солдаты должны сдать оружие победителям и выходить из замка с пулями во рту.
В самом деле, русские
на нескольких плотах подъехали с разных сторон к острову. Встреча была ужасная. Блеснули ружья в бойницах, и осаждавшие дорого заплатили за свою неосторожность. Сотни их пали. Плоты со множеством убитых и раненых немедленно возвратились к берегу. Из стана послан был офицер шведский переговорить с Вульфом, что русские не
на штурм
шли, а только ошибкою, ранее назначенного часа, готовились принять в свое заведование остров.
В ней собрана была вся ученость его, подпертая столбами красноречия и любовию его к
славе Петра I — любовию, зажженною взглядом
на него великого монарха под Нейгаузеном, питаемою русскими переводами, которые намеревался посвятить ему, и надеждою основать в Москве первую знаменитую академию, scholam illustrem.
Иду к нему, гость не
на радость!
— Почто смущаетесь, братия мои о Господе? — сказал Владимир, приняв
на себя постный вид. — Я странствовал много по святым местам,
иду теперь от Гроба Господня к соловецким чудотворцам и несу вам, по пути, оружия, каковыми подобает подвизаться против сатаны, дышащего зельною яростию
на христоименитое достояние.
Он успел не только носовцев, но и соседние деревни возбудить против учения и владычества Андрея Денисова до такого ожесточения, что в один день деревни эти, выбрав от себя представителей,
послали их в Нос и
на общем сходбище положили: «С заонеги разделение иметь; с ними ни есть, ни пить, ни
на молении стоять; поморских учителей не слушать».
Владимир по-прежнему был пасмурен и в прежнем ожесточении
шел на север, чтобы найти своего гонителя.
Царь успокоил их словами: «Пускай живут!», а когда они собрались
на прежнее житье,
послал их в заводы работать.
— Где только зверь ходит и рыба плавает, там
идут у него войска, — говорили вестовщики, — леса режет, как траву косец, переносится через трясины, будто
на ковре-самолете, а коли воды сердитых озер заблажат, сечет их немилосердо — и затихают!
От подошвы горы,
на которой остановился Владимир,
шла торная дорога в Ниеншанц: множество троп, разыгрывавшихся влево и вправо, вело через болота и леса к берегу моря и Невы. Подумав несколько, по которой ему
идти, он назначил себе тропу, поворачивавшую тотчас с битой дороги влево.
Не зная, что придумать, наш странник решился переночевать
на твердой земле, а между тем, до заката солнца, приискать себе челнок или старый пень дерева,
на котором мог бы утром переправиться
на Койво-сари к чухонским рыбакам, чтобы проведать у них о том, что происходило в окрестности. Для исполнения своего намерения
пошел он вдоль берега.
Последний Новик не спрашивает о числе спутников и защитников Андрея Денисова, не крадется; он
идет прямо
на огонь; шаги его — как стопы медведя, когда он, разъяренный, бежит
на свою добычу.
Шатаясь,
пошел он
на зов незнакомца; вошел в челнок… в нем никого!..
— Нет, мало еще отмстили мы укоризну шведам; больше требует
слава, народу нашему славянскому достойная, и обида, нанесенная отечеству отъятием земель. Видишь Лифляндию: это член России отсеченный. Если его не возвратим, так напрасны и початки наши. Только великую надежду имеем
на правосудие Божие, которое неоднократно нас викториями благословлять изволило.
— Ура! силен Бог русских! — восклицает царь громовым голосом и навстречу бегущих шведов
посылает горящую в его руке гранату. Метко
пошла роковая посылка, разодралась
на части и каждому, кому дошла, шепнула смертное слово; каждый кровью или жизнью расписался в получении ее. Со всех сторон шведы с бешеным отчаянием заступают места падших; но перед Петром, этим исполином телом и душою, все, что
на пути его, ложится в лоск, пораженное им или его окружающими.
— Милость красит венец царский! — произнес с жаром князь Михайла Михайлович Голицын. — Государь! ты прощал многих злодеев, посягавших
на твою жизнь, а чем заслужили они это прощение? Одним раскаянием!.. Последний Новик же, как мне известно ныне стало, сделал то, чем мог бы гордиться первый боярин русский. Мы все, сколько нас ни есть в войске твоем, ему одолжены нашею доброю
славой и умоляем за него.
В знак удовольствия, какое доставила мне весть о перемене твоей судьбы, и
на память нашей дружбы,
посылаю тебе безделку.
Подчинив себе всех мальчишек в деревне, я составил из них стрелецкое войско, роздал им луки и стрелы, из овина сделал дворец, вырезал и намалевал, с помощью моего воспитателя, царицу Наталью Кирилловну с сыном
на руках и сделал их целью наших воинских подвигов. Староста разорил было все наши затеи, называя меня беззаконником, висельником: я
пошел со своею ватагою
на старосту, взял его в плен и казнил его сотнею горячих ударов.
В кулачном бою я смело
шел один
на трех, равных мне летами; побороть сильнейшего из своих товарищей было для меня лучшим торжеством.
Ведай, господу угодно взыскать тебя новыми милостями:
на днях вступишь ты в услужение к царевне; тебя ожидают высшие степени, богатство,
слава.
София Алексеевна, всегда умная и
на этот раз осторожная, притворилась слишком слабою или в самом деле не чувствовала еще в себе довольно силы явно
идти навстречу сделанному ей обвинению: она старалась отыграться от него переименованием меня в Новика — звание, которое дети боярские переставали уже носить, вступая в службу.
На крик их прибежали комнатные люди [Комнатные люди — слуги, прислуживающие в доме.], и меня вывели из терема, но не прежде как я
послал в сердце своего обидчика роковую клятву отмстить ему.
Петру со своею матерью
идти на утреннюю молитву в одну из церквей монастырских (молодая супруга его нездорова); в храме Божьем должно совершиться злодеяние.
— „Вот она!” — сказал я, ощупав незнакомца,
на голос которого
пошел.
Оба с пламенною душой и воображением, с одинаковыми наклонностями, оба несчастные, униженные судьбою, но не терпящие унижения от подобных себе, мы сопряглись
на земное житие и рука с рукой
пошли по миру.
Приехав в главную армию, я застал короля
на торжественной колеснице, отнимающего венцы и раздающего их. Все трепетало имени шведского. Что ж из этого для нашего отечества? — думали лифляндцы и по-прежнему
шли проливать свою благородную кровь за упрямство короля.