Неточные совпадения
То рыцари немецкие, искавшие иные опасностей,
славы и награды небесной, другие добычи, земель и вассалов, наступили
на нее, окрестили ее мечом и первые ознакомили бедных ее жителей с именем и правами господина, с высокими замками, данью и насилиями; то власти, ею управлявшие, духовные и светские, епископы и гермейстеры [Гермейстер — глава рыцарских орденов меченосцев и Тевтонского в Ливонии (нем.).], в споре за первенство свое, терзали ее
на части.
Здесь колыбель нашей воинской
славы, нашей торговли и силы; здесь русский воин положил
на грудь свою первое крестное знамение за первую победу, дарованную ему Богом над образованным европейским солдатом; отсюда дивная своею судьбою и достойная этой судьбы жена, неразлучная подруга образователя нашего отечества и спасительница нашего величия
на берегах Прута [Автор имеет в виду вторую жену Петра I — будущую императрицу Екатерину I (1684–1727), принимавшую участие в Прутском походе 1711 г.
К этим-то местам хотел бы я пробить свежую, цветистую дорогу; хотел бы, чтобы любовь к народной
славе, посещая их, с гордостью указывала
на них иноземцу и чтобы сердце русского билось сильнее, повторяя их имена.
На острой конечности одной стоит роща букетом, по другой разлилась, как по
шлему, косматая грива; третью черный сосновый бор оградил стеной зубчатой.
Храбро только языком
шли на рать!
Он пришел домой для того только, чтобы через несколько дней умереть; но, лежа
на смертной постелешке, — знать, ему от хорошего житья уже тошно приходило! —
послал за пастором рингенским и, стуча зуб об зуб, объявил ему то, что я буду вам теперь рассказывать.
Видали, что длинное, как шест, привидение из ущелья выползает,
идет прямо
на высоту, поднимает мертвое тело
на плечи и уносит его в свое домовище.
Нет, сударь, — об них известен ученейший человек в России, библиотекарь патриарха, которому я уже
послал переведенные мною
на его родной язык «Orbem pictum» и «Vestibulum» и с которым мы условились составить славяно-греко-латинский лексикон.
Сказав решительное:
иду! — она не чувствовала в себе ни сильного трепета сердечного, ни страха будущего, ни сожаления о прошедшем и сама удивлялась своему спокойствию; только просила, внутренним советником побуждаемая, отложить союз этот
на два месяца.
В него веровали, как в оракула [Оракул — прорицатель воли божества у древних греков.]; практика соответствовала его
славе; деньги сыпались к нему в карман сами; между тем он не был корыстолюбив; к бедному и богатому спешил он
на помощь с одинаким усердием.
— Благодарю вас, господин офицер, за себя и моего товарища! — отвечал младший путник. — Мы поднялись недавно и хотели только пробраться через рощу, чтобы
на конце ее присесть. С удовольствием принимаем радушное предложение ваше и прекрасной госпожи, которой, как я заметил, вы посланник. Товарищ! — продолжал он с нежною заботливостью, обратившись к слепцу. — Мы
пойдем теперь без дороги; берегись оступиться.
Были люди, которые верили ей
на слово, что в переписке ее с госпожою Монс, соотечественницею ее и временною любимицей Петра I [Речь
идет об Анне Иоанновне Монс (?—1714), дочери мастера в Немецкой слободе под Москвою, фаворитке Петра I.], заключались известия обо всех движениях русской политики.
Это предчувствовал он и между тем
шел на зов собственного сердца, как
на обманчивый голос крокодила.
— Поверишь ли, мать моя, сызмала
на деньги не надышит; умеет уж хоронить их не хуже сороки. Сухари то и дело тащит беззубой старухе, а шелег [
Шелeг — неходячая монетка, бляшка.] чтобы принес, этого греха с ним не бывало.
Густав более ничего не слыхал; все кругом его завертелось. Он силился закричать, но голос замер
на холодных его губах; он привстал, хотел
идти — ноги подкосились; он упал — и пополз
на четвереньках, жадно цепляясь за траву и захватывая горстями землю.
—
Идем! — сказал Фриц, достал где-то фонарь и увлек за собою Бира
на то место, где лежал Густав. — Видите ли этого человека? Помогите мне встащить его
на плеча ко мне: хорошо, так; ступайте за мной; придерживайте его дорогою, чтобы он не свалился.
На углу правого изгиба — насыпь (вероятно, и
на левом была подобная же, но она застроена теперь корчмою); несколько таких искусственных высот, служивших русским военными укреплениями,
идут лестницею по протяжению печорской дороги.
Здесь и у стен печорского монастыря было сборное место русских войск, главное становище, или, говоря языком нашего века, главная квартира военачальника Шереметева; отсюда, укрепленные силами, делали они свои беглые нападения
на Лифляндию; сюда, не смея еще в ней утвердиться, возвращались с победами, хотя еще без
славы, с добычею без завоеваний; с чувством уже собственной силы, но не искусства.
Карла (задумавшись). Вот-те и задача! Преображенцы-молодцы со крестом и молитвою готовы один
на двоих; будет время, что
пойдут один
на пятерых. Верные слуги царские! с ними не пропадешь. Семеновцы-удальцы, потешали, вместе с преображенцами, батюшку, когда он еще был крохоткою. Теперь надежа-государь вырос: рукой не достанешь! потехи ему надобны другие, не детские! Вырвут из беды да из полымя; будут брать деревни, города, крепости, царства… Только жаль, командер у них… плохой.
Старый солдат. Как! кто бы знал? Не все хорошей
славе на сердце лежать, а дурной бежать; и добрая молва по добру и разносится. От всего святого русского воинства нашему князю похвала; государь его жалует; ему честь, а полку вдвое. Мы про него и песенку сложили. Как придем с похода по домам, наши ребята да бабы будут величать его, а внучки подслушают песенку, выучат ее да своим внучатам затвердят.
— Прощай, ребятушка! (Здесь Ильза низко присела и
послала рукою одному пригожему новобранцу поцелуй, заставивший его тряхнуть головой, как будто
на нем волосы были острижены в кружок, и покраснеть до белка глаз.)
Когда обрели мы неприятеля в ордере-де-баталии и увидели, что регименты [Регимент — полк (нем.).] его
шли в такой аллиенции [Аллиенция — строй, боевой порядок.], как
на муштре, правду сказать, сердце екнуло не раз у меня в груди; но, призвав
на помощь Святую Троицу и Божью Матерь Казанскую, вступили мы, без дальних комплиментов, с неприятелем в рукопашный бой.
Вожатый не
шел, а, казалось, летел
на лыжах; шестом означал он нам, где снег был тверже, и оставлял по нем резкие следы.
Дюмон пропел очень искусно и приятно романс, в котором описывалась нежная любовь пажа короля Рене к знатной, прекрасной девице, — пажа милого, умного, стихотворца и музыканта, которого в час гибели его отечества возлюбленная его одушевила словом любви и
послала сама
на войну. Паж возвратился к ней победителем для того только, чтобы услышать от нее другое слово любви и — умереть.
Подожди немного: похороним с честью да со
славою, только не здесь, не в стане, а там, в Лифляндах,
на боевом поле.
Князь Вадбольский. Скажут поход —
пойдем; не скажут — будем ждать.
На смерть не просись, а от смерти не беги: это мой обычай! А что ни говори, братцы, хандра — не русская, а заносная болезнь. Ты, бедокур, своим прованским ветром не навеял ли ее к нам?
Филя. «Душа-соловушко». Как не знать ее, ваше благородие. Она в старинные годы была в большой чести. Красная девка
шла на нее вереницею, как рыба
на окормку. Извольте начинать, а мы подладим вам.
По выходе его фельдмаршал встал с кресел, медленно
пошел в опочивальню свою, пробыл там недолго и, возвратившись, сел опять
на прежнее место.
— Um Erlaubniss [С позволения сказать (нем.).], люди, о которых вы говорите, каждый из них достойный, более или менее, аттенции и любви царского величества, с юных лет выведены прозорливостью его
на степень, ими заслуженную. Они успели уже напитаться его духом и перевоспитать себя; действуют теперь из амбиции, из награды, из
славы! Но ваш… как вы его называете?
(Читает.) «…решился ударить
на русское войско, когда оно менее, нежели когда-либо, ожидает его, для чего и отдал уже приказ полкам своего корпуса, 17/29 июля, стягиваться к Сагницу, а небольшому отряду
идти из Дерпта к устью Эмбаха, сесть там
на приготовленных шкунах, переправиться через озеро Пейпус [Озеро Пейпус — Чудское озеро.] и сделать отчаянное вторжение в Псковскую и Новгородскую провинции, не отдаляясь от Нейгаузена, который отряду и главному корпусу считать точкою соединения».
Огоньки же, видимые в некоторых местах, говорил он, не должны никого тревожить, потому что они разложены крестьянскими детьми, стерегущими в ночном свои стада; а хотя б между ними были и старшие, то известно, прибавлял Вольдемар, что латыш не тронется с места, пока не
пойдешь к нему под нос и не расшевелишь его силою; без того целое войско может пройти мимо него, не обратив
на себя его внимания.
Но лишь только встали они с мест своих и собирались
идти, как
на другой стороне оврага мелькнул между кустами высокий мужчина, в круглой шляпе с широкими полями, закутанный в плаще.
Глебовской.
Послать на форпост проведать об нем все равно что не
посылать: там стоит Мурзенкова команда. Если он молчит, так и она не заговорит, хоть жги горячим железом. Сотни его только члены этого животного.
Дюмон. Так же хорошо, как и обязанности зажигателей и грабителей; а между тем
слава падает
на регулярное войско!
Они незнакомы с честолюбием, не знают, что такое преданность к государю, любовь к отечеству, что такое
слава; честь их — надежный конь, владыка — Мурзенко, почитаемый ими более царя, потому что нагайка того нередко напоминает им о своем владычестве, а царская дубинка еще
на них не гуляла; удовольствие их — лихое наездничество, добыча грабежом — их награда.
Следовавший за ним чернец был средних лет, среднего роста и сухощав; из-под каптыря выпадали темные волосы, в которых сквозил красный цвет;
на лице его пост и умиление разыгрывали очень искусно чужую роль; бегающими туда и сюда глазами он успевал исподлобья все выглядеть кругом себя; даже по двору
шел он
на цыпочках.
Никласзон подошел
на цыпочках к двери, вышел через нее и прихлопнул ее слегка за собой; между тем Авраам кашлянул и
пошел обратным путем к своему начальнику.
А куда
пойдут никонианцы завтра,
на Сагны ли или
на Валки, того мои не знают.
— Фрейл… — могла только выговорить мать. Руки ее опустились, луковица покатилась из них
на пол, ножик выпал
на скамейку. Хозяин, сделав пол-оборота головой, будто окаменел в этом положении. Густав побледнел, спустил дитя с колена и стал
на одном месте в нерешимости, что ему делать; увидев же, что Луиза колебалась
идти в комнату и сделала уже несколько шагов назад, он схватил свою шляпу, бросился к двери и сказал дрожащим голосом...
Да
пошлет ему Бог то, чего он сам желает! да наградит его супругою, которая душой была бы
на него схожа! — так говорила жена бывшего кастеляна, и взоры ее пристально остановились
на Луизе, в смущении потупившей глаза.
Так рассуждал сам с собою лукавый Никласзон, решившись даже
на отчаянные меры, если бы как-нибудь проникла наружу тайна Фюренгофова товарища и гостя гельметского, Зибенбюргера, и обстоятельства, не побоявшись мастера, их устроившего,
пошли ему наперекор.
На каждом был отпечаток времени: большая часть гостей, особенно студенты, выступали с марциальным видом, как бы
идя навстречу грозе военной; некоторые робко пожимались в уголки комнат, как птицы, нахохлившись, прячутся в густоту дерев, почуяв непогоду.
Красноречивые убеждения шведского палаша разогревали и флегму немецкого почтальона. То печально посматривая
на бездыханную трубку, у груди его покоившуюся, то умильно кивая шинкам, мимо его мелькавшим,
посылал он мысленно к черту шведских офицеров, не позволявших ему ни курить, ни выпить шнапсу, и между тем чаще и сильнее похлопывал бичом над спинами своих тощих лошадей-дромадеров.
— Честь и
слава ему
на тысячелетия! — воскликнули два или три голоса, между тем как все молчали.
Пускай доказывают они ее, идучи
на смерть за него, и не боятся так же смело
идти на смерть за истину!
— Хотя поздненько меня спрашивают, может быть, тогда, когда все голоса собраны, когда кормчие разговора довели его до Геркулесовых столпов, да не посмеет никто
идти далее; однако ж дерзнем
на челноке наших понятий пуститься хоть по водам, обозренным моими высокопочтенными собеседниками.
—
Слава богу, вы здесь и спасены! — сказал верный служитель, помогая Паткулю садиться
на лошадь.