Неточные совпадения
А одежа, одежа, мое дитятко, вся, как жар, горела; на голове шапочка, золотом шитая, словно с крыльями; в руке волшебная тросточка с серебряным набалдашником: махнет
ею раз, другой, и версты
не бывало!» Но я с старушкою заговорился.
Из-за высокой спинки кресел видна черная, лоснящаяся голова, обвитая белоснежною чалмою, как будто для того, чтобы придать еще более достоинства
ее редкой черноте. Можно бы почесть
ее за голову куклы, так
она неподвижна, если бы в физиономии араба
не выливалась душа возвышенно-добрая и глаза
не блистали то негодованием, то жалостью при виде страданий или неволи ближнего.
Волынской, хотя человек умный и благородный, имел слабость
не отказать в просьбе Подачкиной, помня старые заслуги мужа
ее, бывшего его дядьки: за исправное, честное и усердное исполнение порученного Ферапонту дела обещан ему первый офицерский чин.
Да, бывший надутый школьник Тредьяковский, ныне Василий Кириллович, в глазах моих великий, неоцененный человек; я осыпал бы его золотом:
не он ли выучил Мариорицу первому слову, которое
она сказала по-русски?..
— От старинного выражения «быть счалену», то есть сдружиться.] горе тамошней девушке, если
она его
не имеет!
Бирон же, добиваясь возможности погубить своего соперника,
не только
не показывал, что оскорблялся его гордостью, но, напротив, казался к нему особенно внимателен и при всяком случае старался обратить на него милости
ее величества.
Здесь Артемий Петрович дал знак рукой цыганке, чтобы
она не уходила.
— Да, барин, — отвечала
она, — в свое время много таких знатных господчиков, как ты, за мною увивалось; может статься, иной целовал эти руки, — ныне они черствые и просят милостыню! О! тогда
не выпустила бы я из глаз такого молодца. Но прошлого
не воротишь;
не соберешь уже цвета облетевшего.
— Кабы имела, я сама привела бы
ее к тебе на колена. Народила я деток
не для свету божьего; да и кстати!
не таскаются за мной,
не пищат о хлебе. Уложила всех спать непробудным сном.
— Статься может, и ошиблась, — сказала цыганка, покраснев. — Молвлю еще тебе, что
она не из земли русской, а из страны далекой, откуда лебеди сюда прилетают…
— У меня обещано — так сделано! Зуда, напиши от имени моего записку, чтобы
ее и цыгана, который с
ней, полиция нигде
не тревожила и что я за них отвечаю.
Но как Мариула, после милостивого обхождения с
нею кабинет-министра, сделалась важной особой в доме его, то и доставила вход в кухню своему товарищу, едва
не окостеневшему.
— Лишь бы носа
не откусил! (Цыганка закрыла его рукавом своим.) Без носу страшно было бы показаться к
ней. Сердце петухом поет во мне от одной мысли, что
она меня испугается и велит выгнать. (Немного помолчав.) Завтра во дворец?.. Я погублю
ее сходством, я сниму с
нее голову… На такой вышине, столько счастия, и вдруг… Нет, я
не допущу до этого… Вырву себе скорее глаз, изуродую себя… Научи, Василий, как на себя
не походить и
не сделаться страшным уродом.
На что ж бы я пришла сюда, как
не посмотреть на
ее житье-бытье?
Я
ее лелеяла, я берегла
ее от этого позора;
она не знает, что я мать
ее, — пусть никогда и
не узнает!..
Мне сладко быть матерью, а
не называться только
ею; сладко видеть Мариорицу счастливою, богатою, знатною;
не хочу ничем потревожить
ее счастия…
— Поспорь, я тебе выцарапаю глаза! Сто человек мне это сказывали. Спроси любого прохожего. Все
ее хвалят, все
ее любят… О!
она и сызмала была такая добрая… А Волынской?.. Кабы это случилось?.. Почему ж и
не так? Ведь
она ему ровнюшка!.. Мариорица княжна… Милая Мариорица!.. Вася, дурачок, миленький, друг мой, что ж ты
не говоришь ничего, глухой?
— Пускай кричат, пусть запрячут!
Не боюсь никого. Видишь, видишь, у одного окна кто-то двигается… может быть,
она смотрит…
Она,
она! Сердце
ее почуяло свою мать… Василий! ведь
она смотрит на меня? Василий! говори же…
— Вот к крыльцу подают две кареты золотые, все в стеклах, как жар горят. Экой осмеричок!.. А шоры, видно, из кована золота! Знать, сама государыня изволит ехать, а когда
она едет,
не велят стоять на дворцовой площади.
Ей вздумалось быть там ныне,
не предварив никого, и только едва успели придворные послать к герцогу нарочного уведомить его об этом и двух дежурных пажей в самый манеж приготовить там все к приезду государыни.
Ужас царствует вокруг этого жилища; сад и в праздниках и в будни молчалив;
не нужно отгонять от него палкою, — и без
нее его убегают, как лабиринта, куда попавшись, попадешься к Минотавру на съедение; кому нужно идти мимо жилища Бирона, тот его дальними дорогами обходит.
Придворные дамы любовались этою сценою; вся душа пажиков была в глазах их, сверкающих от радости; одна Мариорица
не заботилась о том, что делалось около
нее, и часто обращалась взорами ко входу в манеж.
Когда государыня, у входа в манеж, заметила Кульковского,
она улыбнулась; молдаванская княжна, взглянув на него, едва
не захохотала.
Грудь его разрывалась от досады, когда он помышлял, что властолюбие Бирона, шагая по трупам своих жертв, заносило уже ногу на высшую ступень в России. Герцог имел свой двор, свою гвардию; иные, будто ошибкой, титуловали его высочеством, и он
не сердился за эту ошибку; считали даже милостью допуск к его руке; императрица, хотя выезжала и занималась делами, приметно гасла день ото дня, и любимец
ее очищал уже себе место правителя.
Каким образом этот крест попал к
ней,
она не помнила; только
не забыла, что женщина, которая вынесла
ее из пожарища, когда горел отцовский дом, строго наказывала
ей никогда
не покидать святого знамения Христа и, как
она говорила, благословения отцовского.
Он избавлял
ее от делания шербета, конфет и других трудов домашних, сносил
ее прихоти и капризы, лелеял
ее и берег, как дорогую жемчужину, на которую обладатель
ее боится дышать, чтобы
не потемнить
ее красоты.
Ни один взгляд молодого мужчины
не перелистывал еще
ее девственных прелестей, этой роскошной поэмы, в которой мог бы зачитаться и сам небожитель, как некогда пустынник заслушался пеночки на целое столетие.
С жадностью доставали детей азиатской породы, как дорогую собачку или лошадь, и
не один супруг пострадал от холодности своей половины, если
не мог подарить
ей в годовой праздник восточного уродца.
Романическая
ее жизнь,
ее красота,
ее род и отечество вскружили всем голову до того, что, если б можно было, каждая знатная госпожа
не пожалела бы дать половину своего имения, чтобы иметь при себе молдаванскую княжну.
Мариорица
не успела еще образумиться от зрелища новых и странных предметов, поразивших
ее при дворе русском, от новой своей жизни, ни в чем
не сходной с той, которую вела в гареме хотинского паши, и успела уже под знамя своей красоты навербовать легион поклонников.
Лесть мужчин, их услужливое внимание преследовали
ее до того, что стали
ей приторны; старухи, у которых
не было дочек, называли
ее ненаглядною; молодые говорили, что они от
нее без ума, наружно ласкали
ее, как любимую игрушку, как любимицу государыни, но втайне
ей завидовали.
(Примеч. автора.)] вели переговоры с турками, старый паша,
ее воспитатель, в шутку говорил, что, если Мариорица
не любит его, он уступит
ее русскому послу Волынскому, о котором слава прошла тогда до Хотина.
При имени Волынского княжна затрепетала. Фатализм, которым
она с малолетства была напитана, сказал
ей, что это самый тот,неизбежимый
ею, суженый
ей роком, что
она ведена с пепелища отцовского дома в Хотин и оттуда в страну, о которой и
не мыслила никогда, потому единственно, что еще при рождении назначено
ей любить русского, именно Волынского.
В его голове и сердце все было эдем, восторги, райские минуты, за которых
не взял бы веков; все было я и
она!
Их
не существовало, их
не могло существовать: девушка так неопытна, воспитана в гареме, готовлена для гарема; по глазам
ее видно, что у
ней в жилах
не кровь, а огонь… жена еще
не скоро приедет из Москвы; можно найти и средства задержать
ее… кабы умерла? (да, и эта преступная мысль приходила ему в голову!..) остальное докончит искусство, притворная и, может статься, истинная страсть.
Сначала он
не может говорить
ей о своей любви; но при каждом свидании взорами своими волнует
ее душу, так что
ее душа, кажется, бежит вон из тела.
Пожатие руки его проникнуло тонким ядом все
ее существо;
она смущена новым для
нее ощущением, хочет отнять руку и
не отнимает…
Они
не забывают
ее ни в будущих сильнейших восторгах, ни в муках любви.
А девушке и
не приходила в голову мысль, что тот, кто
ее любит, мог иметь неразрывные связи с другой, что любовь его преступна.
Разумеется, и княжна умоляла Василия Кирилловича
не сказывать Волынскому, что
она иногда говорит о нем: учитель обещал, но был верен своему слову только до первой встречи с покровителем.
«Вам угодно было знать, — писали в
ней рукой незнакомой и почерком весьма поспешным, — куда девался малороссиянин,
не явившийся ныне к вам на смотр.
Страна эта потому только
не совсем ему чужда, что он считает
ее своей оброчницей.
Гардероба
ее станет и на приданое внучатам; деньги пускает
она в рост, ласками господ
не менее богата.
Волынской подал письмо неизвестного, рассказал, как оно принесено, прилег на диван, всматриваясь, какое впечатление сделает на секретаря чтение бумаги, и, когда увидел, что этот развернул
ее и начал рассматривать, спросил,
не знаком ли ему почерк руки.
— Насладился
ее божественным лицезрением, но этого
не довольно.
—
Не помыслите, великий господин, чтобы сия оплеуха была тяжка, каковые дают простые смертные своими руками; нет!
она была сладостна, легка, пушиста, возбуждала преутаенные душевные пружины в подвижность, как подобает сие произойти от десницы небожителя.
Но, несмотря на старания учителя взять эту записочку, Мариорица никак
не согласилась отдать
ее, боясь, что
она попадет в руки Артемия Петровича.
Верьте, что
она, когда нужно, проведет
не только профессора красноречия, но и поседелого в дипломации мужа.)
—
Не миновать тебе и
ее! — был ответ рыцаря, как будто вышедший из могилы.
— Кто бы это был ваш суженый? — продолжали
ее подруги. — Все, кого мы знаем,
не пара вам: или дурен, или женат.