Неточные совпадения
«Не может быть, — говорю
я, — он отправлен с неделю, все
другие места получили».
— Многие, после происшествия со
мной, почли
меня за сумасшедшего, — сказал он, — но если б знали, кто был человек, которого
я хотел схватить, если б знали его отношения ко
мне, так оправдали бы мое бешеное нападение на него. Да,
друг мой, — прибавил он по-французски, чтобы извозчик не понял его, — это величайший враг мой, он обокрал казну, обокрал
меня, разрушил счастье мое, счастье моего семейства, убил жену мою…
— Вы,
друг мой, можете быть, спасли
мне нынче жизнь, — сказал старик, пожимая ему крепко руку, — оживили своей беседой наше пустынное житье, да еще вдобавок будто с собой принесли весточку от сына. День этот записан у
меня в сердце. Во всякое время вы наш дорогой гость.
Одни называют их уродами,
другие глупцами,
я глубоко уважаю их.
Друзья мои ручаются
мне за две тысячи молодцов, если ты будешь их вождем; как рыцари креста шли на освобождение Гроба Господня от ига мусульманского, так ты должен спешить на освобождение отчизны от ига еретиков и варваров.
В
другое время
я не отвечала бы тебе.
Только одно:
я любила и люблю тебя как брата, как одного из лучших
друзей моих останусь любящею сестрой твоей,
другом, пока ты сам не последуешь изменническому примеру Ричарда.
—
Я пригласил сюда моего
друга, — перебил с твердостью Владислав Стабровский, — и никто не имеет права делать заключение, что он здесь лишний! Кто находит это заключение справедливым, исключает и
меня из вашего общества. Часто совет, даже критика умного и благородного человека — важнее хвастливых, пустозвонных речей иного господина.
Что же касается до
меня, то вы лучше
других знаете, пан ксендз, какому исповеданию
я принадлежу, потому что бываю у вас ежегодно на духу.
Война, как
я сказал, родит и
других вождей.
С первым весенним лучем иноземная помощь прибывает с двух сторон — с одной чрез Галицию, с
другой, как
я сказал, десантом от берегов Балтийского моря.
—
Я также собираю здесь офяры и обязан доставлять вам их лично, как мы условились, — отозвался
другой.
— Прощай,
друг,
я не останусь у тебя завтракать. Боюсь, чтобы твои гости, упоенные добрым вином и торжество будущих своих побед не вздумали оскорблять
меня за то, что
я не согласен с их шарлатанством.
Меня дома ждут жена и дети, и
я в кругу их отдохну от всего, что здесь слышал и видел.
— Это мой лучший
друг, мое второе
я, — сказала она Сурмину.
— Ей до Лизы, как до звезды небесной, далеко, но в ее лице, более чем хорошеньком, в голубых глазах светятся так ярко чистая, безмятежная душа и ум, в ее живом, лукаво наивном разговоре, простоте ее манер есть какой-то завлекающий интерес. Сколько могу судить по недавнему знакомству, той удел воспламенять, увлекать, волновать душу, этой — понемногу притягивать ее к себе, успокаивать, согревать, нежить.
Я сравнил бы Лизу с романом Жорж Занда,
другую с романом Диккенса.
— Пожалуй бы созданы — как две половинки одной груши!.. Близки
друг к
другу, да не сходимся. Кабы можно было об этом справиться в книге судеб. Шутки в сторону, поставь
меня с тобою рядом перед ним, как мы теперь стоим, да сравни он твою олимпийскую красоту…
— Полноте, кумушка, Аграфена Федотовна, — сказал Ранеев, — чесать язычок насчет ближнего. Ведь это все равно, что звуки бубенчиков, которые давно шумят у
меня в ушах; много звону, да неприятно слушать. Извините, ведь мы большие приятели, да и родня по кумовству, а
друзьям можно говорить и резкую правду.
— Давно и
я говорю: ангельская душа Михайла Аполлоныч одною ногою держится на земле, а
другую занес прямо в рай. Правда, многоуважаемый
друг, язык мой — враг мой. Поверьте, грехи мои от него, а не от сердца.
Я сама добрая душа, как Бог свят.
— Это мой лучший
друг, Андрей Иваныч Сурмин. Не откажись поднять перчатку, которую он, жалеючи старика, бросит тебе за
меня. Он человек беспристрастный, хотя хороший патриот, и лучше
меня владеет оружием слова.
— Вы не хуже
меня знаете, что народ слагается из разных классов, которые держатся один за
другого, как звенья одной цепи.
— На том пространстве, которое вам угодно было отмежевать Польше, вижу
я только с двух концов цепи два далеко разрозненные звена — два класса: один высший, панский,
другой — низший, крестьянский. С одной стороны, власть неограниченная, богатство, образование, сила, с
другой — безмолвное унижение, бедность, невежество, рабство, какого у нас в России не бывало. Вы, Михайло Аполлоныч, долго пожили в белорусском крае, вы знаете лучше
меня быт тамошнего крестьянина.
— Судьей в этом споре, — сказал Ранеев, —
я не желаю быть и сам себя отвожу по личным моим отношениям к обеим сторонам. Пусть Антонина Павловна и дочь моя решат его и подадут, одна или
другая, руку победителю.
—
Я потерял совсем голову, потому что потерял все, что
мне дорого было в жизни. Признаюсь вам, вчера раздосадованный, огорченный вашим ответом, после пирушки на проводах моих
друзей, отуманенный вином,
я пришел прямо к вам…
Лиза,
друг мой, позволь
мне еще раз, конечно, последний, назвать тебя этим сладким именем и унести его с собой в мою мрачную будущность.
—
Я тебе сказал, что буду провожать
друзей, да и больных на руках много, нельзя же их бросить.
— Ну, полно бесноваться, душка, ты остаешься для
меня навсегда, мой милый, бесценный
друг, которую не променяю ни на каких барышень, которую буду любить до гроба. Перестань хмуриться, улыбнись, моя краса. Поверь, что ты не можешь иметь
друга более тебе преданного, готового пожертвовать тебе своею жизнью. Если после этого ты будешь ревновать
меня, так лучше расстанемся.
— Не держу вас.
Мне также нужно по туалетной практике; хочу явиться перед вашим
другом хорошенькой, чтобы он нашел
меня достойной вас.
Он доставляет
мне и нашему штабу кяхтинский чай и
другие товары прямо с нижегородской ярмарки.
—
Я и не забыл своего обещания, любезный
друг. Но чтоб не затруднить ни вас, ни себя длинным рассказом, собираю разрозненные фрагменты, написанные на многих клочках, привожу их в порядок и отдам переписать верному человечку. Дней через десять, — может быть, немного более, вы получите полную историю моей жизни, — даю вам слово. Этот знак моей доверенности послужит вам доказательством, как
я вас люблю.
— Милая Дарья Павловна, — говорил он, —
я позвал вас в отсутствие моей дочери по секретному делу. То, о чем
я буду вас просить, должно оставаться между
мной и вами, как будто в неизвестном для
других мире. Ни ваши братья, ни сестра, ни даже Лиза моя не должны об этом знать. Дадите ли
мне слово сохранить эту тайну?
— Все, что могу, сделаю для вас, — отвечала Даша, несколько смущенная таинственностью предложения, — если вы удостаиваете
меня доверия, так
я, конечно, не употреблю его во зло.
Я привыкла хранить секреты по делам, которые на руках у брата моего, а
я переписываю; да, считаю за очень дурной поступок передавать
другим то, что
мне не принадлежит.
— Разумеется, чего не пойму, так сейчас попрошу вас объяснить
мне. Мы живем ведь руку
друг другу подать.
— Подарите
мне на память карточку с вашим портретом; это будет лучшая награда за мои труды… Если ж вы предложите
мне что-нибудь
другое,
я с вами навеки рассорюсь, и тогда ищите себе
другого переписчика.
Я маленькое твореньеце Божье, но вы
меня не знаете. Раз что-нибудь сказала, так тому и быть.
Извините,
друг мой, если
я говорю вам об этих пустяках.
Не только не охладил он во
мне любви к поэзии, которой искру бросил в душу мою русский поклонник Муз и Вакха, но еще больше раздул ее знакомством с Расином, Корнелем и
другими французскими знаменитостями.
Он был строг — и первый запретил телесные наказания в училище; он был строг — и когда директор заведения предложил ему исключить одного ученика за значительную шалость из заведения и сослать его юнкером на Аландские острова, он помиловал виновного и по этому случаю сказал директору незабвенные слова, которые посчастливился
я слышать из
другой комнаты: «Поверь, Александр Дмитриевич, каждого из этих ребят легко погубить, но сделать их счастливыми не в нашей власти.
— Закусить! Вы могли бы это сделать в походе. На войне минуты дороги. Виноват, однако ж, тот, кто дал вам поздно ордер. Впрочем, видно, вы храбрый офицер, не убежали от неприятеля, как
другие из вашей команды.
Я взыскал с них. По перевязи на руке вашей вижу, что вы кровью своей искупили вашу вину.
Немного времени спустя
я видел
другого главнокомандующего, графа Паскевича-Эриванского, у моей батареи, во время осады Варшавы. Голубые глаза его так приветливо смотрели, лицо сияло удовольствием, улыбка возвышала дух войска и заранее сулила ему победу.
— Для
меня это все равно, — отвечал
я, — вы дорожите этими правами и, конечно, справедливо. Сколько
я слышал от вас об этом предмете, можно ручаться за успех вашего домогательства. По своим связям (дернуло
меня сказать) и
я помогу вам в этом деле, даю вам свое честное слово. Но теперь отдайте
мне вашу дочь, как она есть, дочь панцирного боярина. Никакой родовой, ни денежной придачи к ней
мне не нужно. Мы любим
друг друга, благословите нашу любовь.
Не желая, как военный человек, которого жизнь похожа на кочевую, таскаться с женою и детьми с места на место,
я решился искать
другой, более оседлой службы.
Я шел столько лет по одному пути, и вдруг расчеты моего разума и сердца толкнули
меня на
другой, совершенно новый для
меня.
Яскулка, которому
я передал мои опасения насчет этого господина, совершенно вверился ему и не хотел передавать дело, начатое с такими большими трудами и, по словам его, так успешно веденное,
другому адвокату.
Я просил еще в-ские влиятельные лица помочь моему тестю в окончании этого дела, и мы расстались совершенными
друзьями.
Немудрено, он хлопотал о
другом на место, которое
я занял, но его хлопоты не увенчались успехом.
Издержав довольно денег на путешествие из В. в Петербург, обратно и в Приречье, так же как и на приличную здесь по месту моему обстановку,
я не имел
других денег на покупку и устройство этого именьица кроме тех, которые должен
мне был Аноним, и потому
я обратился к нему с просьбой возвратить их.
Мало-помалу стали открываться, одна за
другой, разные утайки значительных сумм, продолжавшиеся, как
я сказал, несколько лет.
—
Друг мой, — сказала она
мне, наконец, покачав головой, — зачем скрывать от
меня то, что всему городу известно?
Вот дело бы
другое, если бы
я потеряла твою любовь.
Вот вам,
друг мой, история моей жизни. Как видите, много в ней печальных страниц, над которыми вы призадумаетесь. Но не забудьте, что
я с благодарностью целую десницу, пославшую
мне несколько лет несравненного счастья с моей неоцененной Агнесой и моими добрыми детьми.
— Иначе
я и не предполагал, вы вечно хлопочете за
других, ангельская душа.