Неточные совпадения
Списаны на поучение и удовольствие потомков? — думал
я; следственно, автор желал, чтобы
по смерти его рукопись была издана. Воля покойника священна для душеприказчика его. Исполняю эту волю, как полагаю, лучше.
При сочинении оставил
я название, данное ему самим завещателем,
по пословице: «всякий барон имеет свою фантазию».
Может быть, в труде моем и видны белые нитки: что ж делать?
я выполнил его
по разумению моему и
по возможности.
Иван Максимович Пшеницын родился в уездном городке Холодне. Вы не найдете этого города на карте. Однако ж, для удобности рассказа,
я поместил его верстах в ста от Москвы. Хоть эта уловка похожа на хитрость, кажется, страуса, который, чтоб укрыть себя от преследований охотников, прячет свою голову и туловище в дупло, а оставляет хвост наружу, но, несмотря на то, что в вымышленном названии месторождения Пшеницына виден хвост,
я все-таки,
по некоторым уважительным причинам, прячу лицо в это дупло.
И
я скажу тебе
по завету ее: учите Ванюшку, да только чтоб было впрок, не на ветер…
— Ха-ха-ха! Цецилия, говорил
я тебе; Цецилия, дурак! Ведь
я сам, Параша, учился, неравно спросит
по серному заводу матушка-императрица.
— Кабы не этот мальчуган, не бессудь — закаялся бы во веки веков возить тебя
по дорогам. Ну, да ты добрая барыня (тут ямщик махнул рукой); на тебя и зла нет!.. А все-таки лошадок полечить надо, да и
мне не худо отвесть душу.
— Благо разбойничья жердь пришла в упор хомутам… царапины есть на всех, одна похрамывает, да Бог не без милости!.. А коли зачахнут, знаю, не обидишь
меня. Пшеницыны
по Холодне первые люди, а ты краля холодненская.
В Холодне не сказали бы того, что
я слышал лет десять тому назад в одном уездном городе от продавца вин, у которого спрашивал шампанского: «А что, батюшка, будем мы делать, когда вдова Клико помрет?» Пили, правда, много, очень много, но с патриотизмом — все свое доморощенное: целебные настойки под именами великих россиян, обессмертивших себя сочинением этих питий наравне с изобретателями железных дорог и электрических телеграфов, и наливки разных цветов
по теням ягод, начиная от янтарного до темно-фиолетового.
«Будь добродетел, имей нрав чист и благочест» [В десятых годах знавал
я одну русскую графиню, которая так худо по-русски говорила, что даже и другие аристократки над ней смеялись.], — сказала Ване русская графиня и дала городничему поцеловать свою ручку в знак благодарности, что привез такого милого цитатора стихов.
— Воля твоя, — говорит Поскребкин Максиму Ильичу, — уступи, брат, серого коня. И во сне
меня мордой пихает. Аппетит на него такой припал… слышь (тут он взял руку своего собеседника и приложил ладонь к желудку), так и ворчит: по-дай ры-са-ка! Не дашь, свалюсь в постель, будешь Богу отвечать.
Я ли тебе не слуга?
— Поворчит, — отвечал Пшеницын, — да и перестанет, а
я тебе
по этой части не лекарь. Серого коня любит жена, не отдам ни за какие деньги.
В ту же минуту, с быстротой электрического телеграфа, сказал бы
я, если б электричество было тогда изобретено, и потому скажу — с быстротой стоустой молвы, честный, благородный, примерный поступок Герасима Сазоныча разносится
по городу и доходит до ушей значительного человека, который,
по болезни или
по домашним обстоятельствам, остановился в городе Значительный человек в неописанном восторге от этого неслыханного подвига, желает видеть в лицо городничего, чтобы удержать благородные черты его в своей памяти, рассыпается в похвалах ему, говорит, что расскажет об этом
по всему пути своему, в Петербурге, когда туда приедет, везде, где живут люди.
— Как же это можно? Все-таки съедутся у вас дворяне на свадьбу… Жена исправника… И в церкви от прихожан будет стыдно. Позвольте
мне самой снарядить невесту. У
меня есть платья два, три — новехоньки… надевала только
по разу… Кое-что из уборчиков еще привезу.
Не очень уважаю
я судью, у которого секретарь, известный каждому в уезде и даже в губернии не только
по фамилии, но и
по имени и отчеству, как-то: Семен Макарыч, Антон Сидорыч (ох уж эти Макарычи!), приобрел себе громкую известность великого дельца, закрывающего своей важной, иногда неприступной, персоной ничтожность президента и его товарищей.
И
я то же скажу, да еще переведу это иноземное слово по-русски: чудак! диво-дивное!
Поболее таких сынов отечеству, и
я уверен, что правда и милость утвердятся в судах
по слову помазанника Божия!
— Видно, дар ему такой от Бога! — говорил третий сосед. — По-моему, братец,
я думаю, голова у него устроена, как бы орган какой. Завел, и пошла, пошла писать музыка… симфония, лакосез, концерты… Вот как река бурная льется, или бьет бутылка с пивом, когда ее раскупоришь.
— За что даете
мне эти деньги? — спросил Горлицын. — Не смею думать, чтобы вы, сударь мой, хотели
меня подкупить на бесчестные сделки: вы не таковы —
я слышал о вас от предводителя дворянства. За исполнение моих обязанностей?
Мне за них государь дает жалованье. Служба — не торговля.
По крайнему моему разумению,
я понимаю ее так: не знаю, как понимают другие.
— Не обижаюсь вашим приношением, если оно было сделано
по заведенному порядку. Но, сударь мой, вы
меня извините:
я не брал до сих пор взяток и не хочу теперь начинать, даже под самыми благовидными предлогами. Может быть, оно и глупо, но что ж делать? Это в моей натуре. Бывают разные странности. Вот
я слышал, ваша супруга… Прасковья Михайловна — кажется, так имеют честь ее называть?
Красавица она у
меня: разумница, ангелочек!» При этом от восторга, что имел такое сокровище, пощелкивал пальцами, трепал своего старого слугу
по щеке, потом охорашивался, смотрясь в зеркало, и подпирал руку в бок.
Вот и привел
я тебя к урочищу „стыдно сказать“, клад у тебя под ногами, а ты спишь, неразумная?» Испужалась
я и обрадовалась; хочу, хочу встать, не могу, словно
меня веревками связали
по рукам и ногам.
— Беспокоит
меня, дочь заслуженного майора, для какой-нибудь девчонки, дочери соляного пристава! — кричала она в окно, когда мимо ее
по двору проходил, хозяин дома: — это ни на что не похоже; это одна бестыжая харя может сделать!
—
Мне здесь так хорошо, как нигде не бывало, — отвечала она. — Скромная жизнь здешняя
мне очень нравится. Там
я жила в палатах; вспоминаю о них с благодарностью, с любовью, потому что в них получила воспитание. Все-таки это была клетка, хоть и золотая… Но здесь,
по милости папаши,
я хозяйка, вольная птичка. А посмотрите сюда (она указала Волгину из окошка на вид за рекой): это все мои владения. Никто не мешает
мне наслаждаться ими.
Довольно, если
я скажу, что эта женщина, превратившаяся в дикого зверя, в минуту исступления стала бить себя в грудь… потом удары сыпались
по чем попало…
— Продать, из казенного места, казенное добро в свою пользу? Посягнуть на воровство первый раз в жизни? Сделать дольщиками этого воровства слугу и сторожа? Да как ты осмелился
мне это предложить, сударь ты мой? Да
я тебя упеку и с твоим инвалидом, куда ворон костей не заносит! Что
мне ревизор? Соль налицо; не бесчестно, не с корыстными умыслами копил!..
Я сам донесу
по начальству, и делу конец.
—
Я не неволю тебя, душа моя, — говорил он Кате, — тебе ведь жить с мужем, так выбирай себе
по сердцу. — Но Катя осталась на своем. Александр Иваныч пристально посмотрел на нее и сказал с необыкновенной твердостью: — Подождем!..
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.