— Видит бог, пока я жив, тому не бывать. Ее не отдали за моего сына, оставайся же она вечно в девках. Постригись она, зарой себя живую в землю,
что мне до того; а замужем ей не быть! Взгляни, друже, на меня, на сына: это все их дело. — Сын Мамона, стоявший у постели, был бледен как смерть; из чахлой груди его по временам отдавался глухой кашель, отзыв смерти, будто из-под склепа.
Неточные совпадения
— Благодарю тя, бога и спаса моего,
что сподобил
меня, своего грешного раба, избавиться от насильственной смерти. — Потом, лизнув перстень свой «Кердечень», присовокупил: — Спасибо и Менгли-Гирею!.. А то, пожалуй, далеко ли дьяволу
до наущения, и через кровных подсыпят. Ныне своих бойся более чужих.
— Господин наш, князь великой, всея Руси государь, Иван Васильевич, — заговорил, или, лучше сказать, запел дьяк в нос, — от пресветлого лица своего избрал
меня, своего недостойного холопа, сказать тебе, боярину: едет к нам от немцев лекарь Онтон, вельми искусный в целении всяких недугов; остается ему
до Москвы только три дня пути; а поелику великий государь соизволил, чтобы врач, ради всякого недоброго случая… от
чего сохрани… каковой отпахни от него ангелы и архангелы крылами своими, яко… от
чего… каковый…
— Ты видишь
до сих пор домишки и часовни, — сказал Аристотель, стыдясь за смиренную наружность русской столицы, как бы за свой родной город, — ты увидишь и скромный дворец великого князя и спросишь
меня: «Где ж, наконец, Москва?» На это отвечу тебе: «Москва, блестящая столица Иоанна, вся в сердце, в думе его; а
что он только задумает, то должно исполниться, как мысль судьбы».
Ты отстань, отвяжись от
меня; не отвяжешься,
я возьму из костра дрова, положу дрова середи двора, как сожгу твое тело белое,
что до самого
до пепелу, и развею прах по чисту полю, закажу всем тужить, плакати».
— А у
меня, Сема, и рука не довела стопы
до устен, словно невесть
что подымаешь. Да вот что-то и соседушка задумался…
Мужички,
что ездят ко
мне муку молоть, не нахвалятся добрым человеком: в непогодь встретит их у лесу да проводит
до меня; у которого клячонка заартачится, лишь руку подложит к саням, так пошла себе, будто к ней жеребца припрягли.
— Дал
мне травку, пошептал над ней и велел
мне бросить через голову. Поверишь ли, свет мой, словно рукой сняло: груди стало легко, на сердце весело. Тут взглянул на
меня басурман, так и потянул к себе очами. Но
я взмолилась ему отпустить душу на волю, и он сжалился, отпустил. С той поры опять начала знать,
что день,
что ночь, видение пропало, летаю себе вольною пташкой, щекочу песенки с утра
до вечера и тоске-кручине смеюсь за глаза.
— Ушиб немного висок… упал с лестницы… пройдет… Но отец, отец! ах,
что с ним будет! Вот уж сутки не пьет, не ест, не спит, все бредит, жалуется,
что ему не дают подняться
до неба… Давеча к утру закрыл глаза; подошел
я к нему на цыпочках, пощупал голову — голова горит, губы засохли, грудь дышит тяжело… откроет мутные глаза, смотрит и не видит и говорит сам с собою непонятные речи. Теперь сидит на площади, на кирпичах,
что готовят под Пречистую, махает руками и бьет себя в грудь.
Так
мне дано,
что мне было надо,
чего требовала душа моя еще
до появления в этот мир.
И любовь народа, черни приобрел
я до того,
что получаю сам вклады на построение церковное.
— То,
что я говорил тебе,
до сих пор говорил твоему рассудку. Теперь обращаюсь к твоему сердцу. Отказываясь строить храм Пречистой, не отнимаешь ли у ней один из алтарей ее? Там, где бы ей поклонялись тысячи, где приносили бы ей достойную жертву, ты оставляешь место запустения, беспорядка, нечистоты? Куда девалось чувство христианского смирения?.. О, друг мой,
что сделал ты с чувством благочестия, которое тебя всегда отличало?
Нынче дал
мне знать Курицын,
что ты пошел к Афанасию Никитину, несмотря на его увещания отложить твое путешествие
до завтрого.
— Радуюсь,
что мой Курицын указал тебе верного свата,
что и тут если не
я, то один из ревностнейших моих учеников помог тебе. Отъезжая, сдаю тебя его попечениям… по крайней мере
до того времени, пока здесь будет оставаться усыновленный барон Эренштейн. Об одном умоляю, не показывай дьяку,
что ты знаешь о его… пожалуй, по-вашему назову… отступничестве.
—
Что с ним долго толковать, батька, — закричал Каракача. —
Я здоров,
мне он не нужен более. Позови татар наших, да и в кнутья его
до ворот.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.