Неточные совпадения
—
Я ему
говорю: «Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше не было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края». Что же вы думаете? Приходит и поверит: «
Я тебе больше не сын, — ищи себе другого сына». Аргумент! Ну, и всыпал же
я ему по первое число! Ого-го! Теперь со
мной разговаривать не хочет. Ну,
я ему еще покажу!
— Тридцать, —
говорит Манька обиженным голосом, надувая губы, — ну да,
тебе хорошо,
ты все ходы помнишь. Сдавай… Ну, так что же дальше, Тамарочка? — обращается она к подруге. —
Ты говори,
я слушаю.
Так
я нарочно, назло ему
говорю: «На
тебе, миленький, на
тебе карамелек на дорогу, пойдешь обратно в корпус — пососешь».
—
Говорю тебе — армяшка.
Мне лучше знать. Дура!
—
Ты что это, Манька Маленькая, не угодила своему кавалеру? — спросила она со смехом. — Жалуется на
тебя: «Это,
говорит, не женщина, а бревно какое-то деревянное, кусок лёду».
Я ему Пашку послала.
— Э, противный какой! — сморщилась Манька и отплюнулась. — Лезет с разговорами. Спрашивает:
ты чувствуешь, когда
я тебя целую? Чувствуешь приятное волнение? Старый пес. На содержание,
говорит, возьму.
— Нет, брат, ошибся! — сказал Лихонин и прищелкнул языком. — И не то, что
я по убеждению или из принципа… Нет!
Я, как анархист, исповедываю, что чем хуже, тем лучше… Но, к счастию,
я игрок и весь свой темперамент трачу на игру, поэтому во
мне простая брезгливость
говорит гораздо сильнее, чем это самое неземное чувство. Но удивительно, как совпали наши мысли.
Я только что хотел
тебя спросить о том же.
— Зачем же, черт побери,
ты здесь толчешься?
Я чудесно же вижу, что многое
тебе самому противно, и тяжело, и больно. Например, эта дурацкая ссора с Борисом или этот лакей, бьющий женщину, да и вообще постоянное созерцание всяческой грязи, похоти, зверства, пошлости, пьянства. Ну, да раз
ты говоришь, —
я тебе верю, что блуду
ты не предаешься. Но тогда
мне еще непонятнее твой modus vivendi [Образ жизни (лат.)], выражаясь штилем передовых статей.
Но заметь, Лихонин, все, что
я говорю, к
тебе не относится.
— Ах, да не все ли равно! — вдруг воскликнул он сердито. —
Ты вот сегодня
говорил об этих женщинах…
Я слушал… Правда, нового
ты ничего
мне не сказал. Но странно —
я почему-то, точно в первый раз за всю мою беспутную жизнь, поглядел на этот вопрос открытыми глазами…
Я спрашиваю
тебя, что же такое, наконец, проституция? Что она? Влажной бред больших городов или это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто
мне ответит на это?
— Знаю
я этих братьев. До первой ночи… Брось и не
говори ты мне чепухи! Скучно слушать.
— Знаешь, — тихо заметила Тамара, —
я об этом почти догадывалась, а в особенности тогда, когда
ты встала на колени перед певицей и о чем-то
говорила с ней тихо. Но все-таки, милая Женечка, ведь надо бы полечиться.
—
Ты правду
говоришь, Женька! У
меня тоже был один ёлод. Он
меня все время заставлял притворяться невинной, чтобы
я плакала и кричала. А вот
ты, Женечка, самая умная из нас, а все-таки не угадаешь, кто он был…
— Женечка, на
тебя только вся и надежда, — сказала с глубоким выражением тоскливой беспомощности Любка. —
Тебя так все уважают.
Поговори, душенька, с Анной Марковной или с Симеоном… Пускай
меня примут обратно.
— Эх, князь! У
тебя всегда сальности на уме.
Ты же понимаешь, что
я не о женщине
говорю, а о человеке, не о мясе, а о душе.
Он
говорил при этом с самым простым и значительным видом: «То, что
я тебе даю, — Великая книга.
— И дело.
Ты затеял нечто большое и прекрасное, Лихонин. Князь
мне ночью
говорил. Ну, что же, на то и молодость, чтобы делать святые глупости. Дай
мне бутылку, Александра,
я сам открою, а то
ты надорвешься и у
тебя жила лопнет. За новую жизнь, Любочка, виноват… Любовь… Любовь…
— Какие тут шутки, Любочка!
Я был бы самым низким человеком, если бы позволял себе такие шутки. Повторяю, что
я тебе более чем друг,
я тебе брат, товарищ. И не будем об этом больше
говорить. А то, что случилось сегодня поутру, это уж, будь покойна, не повторится. И сегодня же
я найму
тебе отдельную комнату.
— Нет, так нельзя, Люба! Так невозможно дальше,
говорил десять минут спустя Лихонин, стоя у дверей, укутанный, как испанский гидальго плащом, одеялом. — Завтра же
я найму
тебе комнату в другом доме. И вообще, чтобы этого не было! Иди с богом, спокойной ночи! Все-таки
ты должна дать честное слово, что у нас отношения будут только дружеские.
— Люба, скажи
мне… не бойся
говорить правду, что бы ни было…
Мне сейчас там, в доме, сказали, что будто
ты больна одной болезнью… знаешь, такой, которая называется дурной болезнью. Если
ты мне хоть сколько-нибудь веришь, скажи, голубчик, скажи, так это или нет?
— Послушайте, хорошенький кадетик, товарищи вот
говорят, что вы еще невинный… Идем…
Я тебя научу всему…
— Вот так штука! Скажите, младенец какой! Таких, как вы, Жорочка, в деревне давно уж женят, а он: «Как товарищ!»
Ты бы еще у нянюшки или у кормилки спросился! Тамара, ангел мой, вообрази себе:
я его зову спать, а он
говорит: «Как товарищ!» Вы что же, господин товарищ, гувернан ихний?
— Что не больно?.. — закричал вдруг бешено Симеон, и его черные безбровые и безресницые глаза сделались такими страшными, что кадеты отшатнулись. —
Я тебя так съезжу по сусалам, что
ты папу-маму
говорить разучишься! Ноги из заду выдерну. Ну, мигом! А то козырну по шее!
— Нет,
я есть не буду, — ответила Женька хрипло, — и
я недолго
тебя задержу… несколько минут. Надо посоветоваться,
поговорить, а
мне не с кем.
— Ну, Женя,
говори, какая у
тебя беда…
Я уж по лицу вижу, что беда или вообще что-то кислое… Рассказывай!
— Не стесняйся, милая Женя,
говори все, что есть!
Ты ведь знаешь, что
я человек свой и никогда не выдам. А может быть, и впрямь что-нибудь хорошее посоветую. Ну, бух с моста в воду — начинай!
— А то, что вчера она вернулась обтрепанная, мокрая… Плачет… Бросил, подлец!.. Поиграл в доброту, да и за щеку!
Ты,
говорит, — сестра!
Я,
говорит,
тебя спасу,
я тебя сделаю человеком…
— Не знаю, Женечка! — тихо произнес Платонов. — Не то, что
я боюсь
говорить тебе или советовать, но
я совсем ничего не знаю. Это выше моего рассудка… выше совести..
— Скажи
мне, пожалуйста, Тамара,
я вот никогда еще
тебя об этом не спрашивала, откуда
ты к нам поступила сюда, в дом?
Ты совсем непохожа на всех нас,
ты все знаешь, у
тебя на всякий случай есть хорошее, умное слово… Вон и по-французски как
ты тогда
говорила хорошо! А никто из нас о
тебе ровно ничего не знает… Кто
ты?
— Брось, Женя,
ты говоришь глупости.
Ты умна,
ты оригинальна, у
тебя есть та особенная сила, перед которой так охотно ползают и пресмыкаются мужчины. Уходи отсюда и
ты. Не со
мной, конечно, —
я всегда одна, — а уйди сама по себе.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко
мне». — // «Что, Таня, что с
тобой?» — «
Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня?
Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё
мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи
мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
Ты говорил со
мной в тиши, // Когда
я бедным помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой души?
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся
я? // Что
мне сулит судьба моя?»