Неточные совпадения
Тамара, улыбаясь на слова Жени,
отвечает с едва заметной улыбкой, которая почти
не растягивает губы, а делает их в концах маленькие, лукавые, двусмысленные углубления, совсем как у Монны Лизы на портрете Леонардо да Винчи.
— Больше чем я захочу, я
не дам, — кротко
отвечает Тамара и перекусывает нитку.
— Так, так, так, Гаврила Петрович. Будем продолжать в том же духе. Осудим голодного воришку, который украл с лотка пятачковую булку, но если директор банка растратил чужой миллион на рысаков и сигары, то смягчим его участь. — Простите,
не понимаю этого сравнения, — сдержанно
ответил Ярченко. — Да по мне все равно; идемте.
Репортер вяло,
не поворачивая головы, покосился на Собашникова, на нижний ряд пуговиц его короткого франтовского кителя, и
ответил с растяжкой...
— Очень, очень рад, — приветливо
ответил Платонов и вдруг поглядел на Лихонина со светлой, почти детской улыбкой, которая скрасила его некрасивое, скуластое лицо. — Вы мне тоже сразу понравились. И когда я увидел вас еще там, у Дорошенки, я сейчас же подумал, что вы вовсе
не такой шершавый, каким кажетесь.
—
Не беспокойтесь… ничего особенного… —
ответила Женя еще взволнованным голосом. — Так… наш маленький семейный вздор… Сергей Иваныч, можно мне вашего вина?
Репортер
ответил не сразу.
— У меня язык
не поганый, я причастие принимаю, — дерзко
ответила женщина. — А ты, дурак, рога носишь. Ты сам шляешься по проституткам, да еще хочешь, чтобы тебе жена
не изменяла. И нашел же, болван, место, где слюну вожжой распустить. Зачем ты детей-то приплел, папа ты злосчастный! Ты на меня
не ворочай глазами и зубами
не скрипи.
Не запугаешь! Сам ты б…!
— Нет, ты посиди, —
ответил за Лихонина репортер. — Она
не помешает, — обратился он к студенту и слегка улыбнулся. — Ведь разговор будет о проституции?
Не так ли?
— Ах, да
не все ли равно! — вдруг воскликнул он сердито. — Ты вот сегодня говорил об этих женщинах… Я слушал… Правда, нового ты ничего мне
не сказал. Но странно — я почему-то, точно в первый раз за всю мою беспутную жизнь, поглядел на этот вопрос открытыми глазами… Я спрашиваю тебя, что же такое, наконец, проституция? Что она? Влажной бред больших городов или это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто мне
ответит на это?
— Да… я
не знаю… я попробую, — неуверенно
ответит Лихонин.
— Ничего я
не знаю! — застенчиво
ответила Люба, и засмеялась, и покраснела, и закрыла локтем свободной руки рот. — Что у нас, по-деревенскому, требуется, то знаю, а больше ничего
не знаю. Стряпать немного умею… у попа жила — стряпала.
— Он
не шутит, —
ответила Женя странно дрогнувшим голосом. — Он вправду, серьезно.
— А в самом деле, — сказала Женя, — берите Любку. Это
не то, что я. Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью
не переделаешь. А Любка девочка простая и добрая. И к жизни нашей еще
не привыкла. Что ты, дурища, пялишь на меня глаза?
Отвечай, когда тебя спрашивают. Ну? Хочешь или нет?
Спросите где угодно, в любом магазине, который торгует сукнами или подтяжками Глуар, — я тоже представитель этой фирмы, — или пуговицами Гелиос, — вы спросите только, кто такой Семен Яковлевич Горизонт, — и вам каждый
ответит: «Семен Яковлевич, — это
не человек, а золото, это человек бескорыстный, человек брильянтовой честности».
— Ах, третье, —
ответила грустно артистка, — третье проще простого. В прошлогоднем сезоне я жила в Ницце и вот видела на открытой сцене, во Фрежюссе, «Кармен» с участием Сесиль Кеттен, которая теперь, — артистка искренно перекрестилась, — умерла…
не знаю, право, к счастью или к несчастью для себя?
— Нет, Рязанов, —
ответила она усталым голосом, — вы сами
не хуже меня знаете, чего это стоит.
Ах, пойдю я к «дюковку»,
Сядю я за стол,
Сбрасиваю шлипу,
Кидаю под стол.
Спрасиваю милую,
Что ты будишь пить?
А она мне
отвечать:
Голова болить.
Я тебе
не спрасюю,
Что в тебе болить,
А я тебе спрасюю,
Что ты будешь пить?
Или же пиво, или же вино,
Или же фиалку, или ничего?
— Ничего.
Не обращай внимания, —
ответил тот вслух. — А впрочем, выйдем отсюда. Я тебе сейчас же все расскажу. Извините, Любочка, я только на одну минуту. Сейчас вернусь, устрою вас, а затем испарюсь, как дым.
«Что я делаю?!» — с ужасом крикнул вдруг в нем рассудок, но кто-то другой
ответил за Лихонина: «Я же ничего
не делаю.
Умывание, прелесть золотого и синего южного неба и наивное, отчасти покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки мужчина и что ему, а
не ей надо
отвечать за кашу, которую он заварил, — все это вместе взбудоражило его нервы и заставило взять себя в руки. Он отворил дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора...
Однако к середине обеда языки развязались у всех, кроме Любки, которая молчала,
отвечала «да» и «нет» и почти
не притрогивалась к еде.
— Я ничего
не знаю, —
ответила Любка шепотом, низко опустив глаза, вся красная, тиская под столом свои пальцы. — Я ничего здесь
не понимаю.
— Мне что же, я ничего, — еле слышно
ответила Любка. — Я, как вам, Василь Василич, угодно. Только я бы
не хотела домой.
— Выйдет,
не выйдет, — это уж мое дело, — глухо
ответил Лихонин, глядя вниз, на свои пальцы, подрагивавшие у него на коленях.
— Никого она
не послушает, — мрачно
ответила Женька. — И надо тебе было увязываться за таким дураком и подлецом.
— Стоит,
не стоит — это дело
не твое, Тамара, — грубо
ответила Женька.
—
Не хочется, —
отвечала она лениво, — но, однако, барышни, попили винца, поболтали, — пора и честь знать.
Коля вздрогнул. Какой-то холодный, омерзительный ужас шевельнулся и прополз у него в душе. Он
ответил не сразу.
— Нет,
не поссорились, Манечка, а у меня очень голова болит, —
ответила спокойно Женька, — и поэтому мой дружок находит меня очень холодной! Будь добренькая, Манечка, останься с ним, замени меня!
— Нет, я есть
не буду, —
ответила Женька хрипло, — и я недолго тебя задержу… несколько минут. Надо посоветоваться, поговорить, а мне
не с кем.
—
Не знаю, —
ответил глухо и потупившись Платонов, но он побледнел, и пальцы его под столом судорожно сжались в кулаки. — Может быть, убил бы его…
— Что я тебе
отвечу?
Не знаю. Думаю, что есть, но
не такой, как мы его воображаем. Он — больше, мудрее, справедливее…
Услужающий мальчишка, судя по его изысканной и галантной готовности, давно уже знавший Тамару,
ответил, что «никак нет-с; оне — Семен Игнатич — еще
не были и, должно быть,
не скоро еще будут, потому как оне вчера в „Трансвале“ изволили кутить, играли на бильярде до шести часов утра, и что теперь оне, по всем вероятиям, дома, в номерах „Перепутье“, и что ежели барышня прикажут, то к ним можно сей минуту спорхнуть».
— Признаться, я и сама еще
не знаю, —
ответила Тамара. — Видите ли, ее отвезли в анатомический театр… Но пока составили протокол, пока дорога, да там еще прошло время для приема, — вообще, я думаю, что ее
не успели еще вскрыть… Мне бы хотелось, если только это возможно, чтобы ее
не трогали. Сегодня — воскресенье, может быть, отложат до завтра, а покамест можно что-нибудь сделать для нее…
— Порошки — пустяк! — недовольно
ответил Сенька. — Да и
не порошки, а пилюли.