Неточные совпадения
—
И на людях, — спокойно ответил Бек-Агамалов. —
Да еще как рубят! Одним ударом рассекают человека от плеча к бедру, наискось. Вот это удар! А
то что
и мараться.
— Унзер? — Шурочка подняла голову
и, прищурясь, посмотрела вдаль, в темный угол комнаты, стараясь представить себе
то, о чем говорил Ромашов. — Нет, погодите: это что-то зеленое, острое. Ну
да, ну
да, конечно же — насекомое! Вроде кузнечика, только противнее
и злее… Фу, какие мы с вами глупые, Ромочка.
— Это совершенно справедливо, Владимир Ефимыч, — подхватил Ромашов с какой-то, как ему самому показалось, торопливой
и угодливой развязностью. В
то же время, вставая из-за стола, он подумал уныло: «
Да, со мной здесь не церемонятся.
И только зачем я лезу?»
—
Да со мной не церемонятся, — прошептал он с
той горькой обидчивостью, к которой так болезненно склонны молодые
и самолюбивые люди его возраста.
— Не беспокойтесь, этим вы меня не уязвите.
Да, я повторяю: вам нужно только, чтобы кого-нибудь считали вашим рабом, новым рабом вашей неотразимости. А время идет, а рабы все реже
и реже.
И для
того чтобы не потерять последнего вздыхателя, вы, холодная, бесстрастная, приносите в жертву
и ваши семейные обязанности,
и вашу верность супружескому алтарю.
—
То американцы… Эк вы приравняли… Это дело десятое. А по-моему, если так думать,
то уж лучше не служить.
Да и вообще в нашем деле думать не полагается. Только вопрос: куда же мы с вами денемся, если не будем служить? Куда мы годимся, когда мы только
и знаем — левой, правой, — а больше ни бе, ни ме, ни кукуреку. Умирать мы умеем, это верно.
И умрем, дьявол нас задави, когда потребуют. По крайности не даром хлеб ели. Так-то, господин филозуф. Пойдем после ученья со мной в собрание?
Ромашов не сразу ответил. Он точно вступил в странную, обольстительную, одновременно живую
и волшебную сказку.
Да сказкой
и были теплота
и тьма этой весенней ночи,
и внимательные, притихшие деревья кругом,
и странная, милая женщина в белом платье, сидевшая рядом, так близко от него.
И, чтобы очнуться от этого обаяния, он должен был сделать над собой усилие.
— Ну,
и Бог с вами,
и не нужно. Какой вы чистый, милый, Ромочка! Но, так вот когда вы вырастете,
то вы наверно вспомните мои слова: что возможно с мужем,
то невозможно с любимым человеком. Ах,
да не думайте, пожалуйста, об этом. Это гадко — но что же поделаешь.
— Ну,
да черт!.. говорится о
том, что вы — любовник Александры Петровны
и что… ух, какая подлость!..
— Вы сами видели, с каким чувством симпатии мы к вам относились,
то есть я
и Александра Петровна.
И если я теперь вынужден… Ах,
да вы сами знаете, что в этом паршивом городишке нет ничего страшнее сплетни!
Что-то зашуршало
и мелькнуло на
той стороне выемки, на самом верху освещенного откоса. Ромашов слегка приподнял голову, чтобы лучше видеть. Что-то серое, бесформенное, мало похожее на человека, спускалось сверху вниз, едва выделяясь от травы в призрачно-мутном свете месяца. Только по движению тени
да по легкому шороху осыпавшейся земли можно было уследить за ним.
Да, вот он едет в
то место, где несколько женщин отдают кому угодно свое тело, свои ласки
и великую тайну своей любви.
—
Да, — промолвил он с улыбкой в голосе, — какой-нибудь профессор догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги, разведет руками
и скажет, склонив набок голову: «Но ведь это проявление крайнего индивидуализма!» Дело не в страшных словах, мой дорогой мальчик, дело в
том, что нет на свете ничего практичнее, чем
те фантазии, о которых теперь мечтают лишь немногие.
Говорю вам так, потому что я сам попробовал воли,
и если вернулся назад, в загаженную клетку,
то виною
тому… ну,
да ладно… все равно, вы понимаете.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —