Неточные совпадения
— Ну
скажи, Ярмола, — «ма». Просто только
скажи — «ма», — приставал
я к нему. — Не гляди на бумагу, гляди на
меня, вот так. Ну, говори — «ма»…
— Как же не можешь? Это же ведь так легко.
Скажи просто-напросто — «ма», вот как
я говорю.
— А что вы думаете, панычу, — говорил иногда Ярмола, окончив свой труд и глядя на него с любовной гордостью, — если бы
мне еще месяцев с пять или шесть поучиться,
я бы совсем хорошо знал. Как вы
скажете?
— И вправду не знаете? — оживился вдруг Ярмола. — Это
я вам
скажу, — продолжал он с таинственным оттенком в голосе, — это
я вам
скажу: чи ведьмака народилась, чи ведьмак веселье справляет.
— Ну, теперь будем обходить его, —
сказал Ярмола. — Как дал столба, так тут сейчас и ляжет. Вы, паныч, идите… — Он задумался, соображая по каким-то ему одному известным приметам, куда
меня направить. — …Вы идите до старой корчмы. А
я его обойду с Замлына. Как только собака его выгонит,
я буду гукать вам.
— Здравствуй, бабка! —
сказал я как можно приветливее. — Тебя уж не Мануйлихой ли зовут?
— Послушай, красавица, —
сказал я девушке. — Покажи
мне, пожалуйста, дорогу на Ириновский шлях, а то из вашего болота во веки веков не выберешься.
— Ручные, — ответила она отрывисто и даже не взглянув на
меня. — Ну вот, глядите, —
сказала она, останавливаясь у плетня. — Видите тропочку, вон, вон, между соснами-то? Видите?
— Даю тебе честное слово. Ей-богу,
я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь,
я даже никому не
скажу, что был здесь и видел вас. Ты
мне веришь?
— Да
я и сам не знаю, как тебе
сказать… Слышать-то
я слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно — заблудился… Ну, а теперь
скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого делают?
Через час после
меня пришел домой Ярмола. По своей обычной неохоте к праздному разговору, он ни слова не спросил
меня о том, как и где
я заблудился. Он только
сказал как будто бы вскользь...
— А ведь ты не знаешь, Ярмола, где
я был сегодня? —
сказал я, заранее представляя себе удивление полесовщика.
— Здравствуй, бабуся! —
сказал я громким, бодрым голосом. — Не узнаешь, должно быть,
меня? Помнишь,
я в прошлом месяце заходил про дорогу спрашивать? Ты
мне еще гадала?
Ошеломленный нелюбезным приемом,
я совсем потерялся и очутился в том глупом положении, когда не знаешь, что делать: обратить ли грубость в шутку, или самому рассердиться, или, наконец, не
сказав ни слова, повернуться и уйти назад. Невольно
я повернулся с беспомощным выражением к Олесе. Она чуть-чуть улыбнулась с оттенком незлой насмешки, встала из-за прялки и подошла к старухе.
— Не бойся, бабка, —
сказала она примирительно, — это не лихой человек, он нам худого не сделает. Милости просим садиться, — прибавила она, указывая
мне на лавку в переднем углу и не обращая более внимания на воркотню старухи.
— Какая же ты сердитая, бабуся… Чуть гости на порог, а ты сейчас и бранишься. А
я было тебе гостинцу принес, —
сказал я, доставая из сумки свои свертки.
— А вот вы
мне тогда не
сказали, что вам бабка гадала, — произнесла Олеся. И, видя, что
я опасливо обернулся назад, она прибавила: — Ничего, ничего, она немного на ухо туга, не услышит. Она только мой голос хорошо разбирает.
— Почему же ты не хочешь? Ну, не теперь, так когда-нибудь после…
Мне почему-то кажется, что ты
мне правду
скажешь.
— Ну, хорошо,
я, пожалуй,
скажу, — согласилась наконец Олеся.
Вот хоть у бабушки спросите, она вам
скажет, что
я правду говорю.
Трофим, мельник, в позапрошлом году у себя на млине удавился, а
я его только за два дня перед тем видела и тогда же
сказала бабушке: «Вот посмотри, бабуся, что Трофим на днях дурной смертью умрет».
Нельзя
сказать, чтобы ее приглашение отзывалось особенной настойчивостью, и
я уже было хотел отказаться от него, но Олеся, в свою очередь, попросила
меня с такой милой простотой и с такой ласковой улыбкой, что
я поневоле согласился.
— Послушай, Олеся, — начал
я, —
мне очень хочется спросить тебя кое о чем, да
я боюсь, что ты рассердишься…
Скажи мне, правду ли говорят, что твоя бабка… как бы это выразиться?..
Но, если не ошибаюсь, этот своеобразный фокус состоит в том, что она, идя за
мною следом шаг за шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на
меня, в то же время старается подражать каждому, самому малейшему моему движению, так
сказать, отождествляет себя со
мною.
— Ну полно, полно, Олеся… Будет, —
сказал я с деланным смехом. —
Мне гораздо больше нравится, когда ты улыбаешься, тогда у тебя такое милое, детское лицо.
— Ну, тем более… А между тем ты так хорошо говоришь, не хуже настоящей барышни.
Скажи мне, откуда у тебя это? Понимаешь, о чем
я спрашиваю?
— Не знаю… Да она об этом и не любит говорить. Если же когда и
скажет что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше… Ну, однако,
мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего не знаю.
— Нет, пожалуйста, пожалуйста,
я постараюсь… Вы хоть как-нибудь
скажите… хоть и непонятно…
Я поневоле убеждался, что для своей среды, для своего воспитания (или, вернее
сказать, отсутствия его) она обладала изумительными способностями.
— Ну, уж
я б ни за что не променяла своего леса на ваш город, —
сказала Олеся, покачав головой. —
Я и в Степань-то приду на базар, так
мне противно сделается. Толкаются, шумят, бранятся… И такая
меня тоска возьмет за лесом, — так бы бросила все и без оглядки побежала… Бог с ним, с городом вашим, не стала бы
я там жить никогда.
— Вот еще! —
сказала она с пренебрежением. — Никакого
мне мужа не надо.
Я не знаю и не могу
сказать, обладала ли Олеся и половиной тех секретов, о которых говорила с такой наивной верой, но то, чему
я сам бывал нередко свидетелем, вселило в
меня непоколебимое убеждение, что Олесе были доступны те бессознательные, инстинктивные, туманные, добытые случайным опытом, странные знания, которые, опередив точную науку на целые столетия, живут, перемешавшись со смешными и дикими поверьями, в темной, замкнутой народной массе, передаваясь как величайшая тайна из поколения в поколение.
—
Я вижу, у вас случилось что-то нехорошее, Олеся, —
сказал я, осторожно прикасаясь рукой к ее руке, лежавшей на скамейке.
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать, хотя, по правде
сказать, надежды было мало. Если уж наш урядник отказывался «взять», значит, дело было слишком серьезное. В этот вечер Олеся простилась со
мной холодно и, против обыкновения, не пошла
меня провожать.
Я видел, что самолюбивая девушка сердится на
меня за мое вмешательство и немного стыдится бабушкиной плаксивости.
Но
я уже знал слабые стороны Евпсихия Африкановича и потому
сказал с деланным равнодушием...
— Ну уж там бутон или не бутон — это дело девятое. Но почему,
скажите, вам и не принять в них участия? Будто бы вам уж так к спеху требуется их выселить? Ну хоть подождите немного, покамест
я сам у помещика похлопочу. Чем вы рискуете, если подождете с месяц?
— Пункт второй: «Запрещаются повсеместно лжепредсказания и лжепредзнаменования…» Чувствуете-с? Затем пункт третий-с: «Запрещается выдавать себя за колдуна или чародея и употреблять подобные обманы-с». Что вы на это
скажете? А вдруг все это обнаружится или стороной дойдет до начальства? Кто в ответе? —
Я. Кого из службы по шапке? —
Меня. Видите, какая штукенция.
— Как же-с, как же-с…
я на стволы-то главным образом и любовался. Великолепная вещь… Просто, можно
сказать, сокровище.
— У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все, что он похвалит, —
сказал я любезно. — Мы с вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но
я прошу вас принять от
меня эту вещь на память.
— Не бойся, мой миленький, —
сказала она с непередаваемым выражением нежной ласки и трогательной смелости. —
Я никогда не попрекну тебя, ни к кому ревновать не стану…
Скажи только: любишь ли?
Ведь эта трефовая дама —
я, это со
мной будет несчастье, про что
сказали карты…
— Это правда, Олеся. Это и со
мной так было, —
сказал я, прикасаясь губами к ее виску. —
Я до тех пор не знал, что люблю тебя, покамест не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то
сказал, что разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней.
— Здравствуй, мой родненький, —
сказала Олеся, обнимая
меня и тяжело дыша. — Заждался небось? А
я насилу-насилу вырвалась… Все с бабушкой воевала.
— Не
скажу наверно… кажется, знает.
Я с ней, впрочем, об этом ничего не говорю — сама догадывается. Ну, да что об этом думать… Пойдем.
Я думал: если
скажу Олесе о моем отъезде и об женитьбе, то поверит ли она
мне?
— Олеся, ты теперь обо
мне дурно подумала, —
сказал я с упреком. — Стыдно тебе! Неужели и ты думаешь, что
я могу уехать, бросив тебя? Нет, моя дорогая.
Я потому и начал этот разговор, что хочу сегодня же пойти к твоей бабушке и
сказать ей, что ты будешь моей женой.
— Ванечка! Подожди минутку…
Я тебе что-то
скажу!
— Послушай,
скажи мне, — продолжала она, — ты бы очень был доволен, если бы
я когда-нибудь пошла в церковь? Только правду, истинную правду
скажи.
— Как тебе
сказать, Олеся? — начал
я с запинкой. — Ну да, пожалуй,
мне это было бы приятно.
Я ведь много раз говорил тебе, что мужчина может не верить, сомневаться, даже смеяться, наконец. Но женщина… женщина должна быть набожна без рассуждений. В той простой и нежной доверчивости, с которой она отдает себя под защиту Бога,
я всегда чувствую что-то трогательное, женственное и прекрасное.
Ярмола, медленно вышедший из кухни, принял у
меня лошадь и
сказал грубо...